Она поняла, что это были русские. Те самые, про которых говорил только что командир. Как он их назвал… рэксы. Это они и есть. Пусть на плече – тризуб, а на руке – повязка, какой отмечались младшие командиры, – но это они.
Спецназ. Про который столько говорили – но почти никто в действительности их не видел. За спецназ принимали афганцев, которых тут оставалось немало, просто подготовленных стрелков. А это – они и есть.
Рэксы.
– Чего надо, мать? – спросил боец в маске.
– Раненые… там.
– Извини, мать. У нас приказ со штаба. Вот это все вывезти. Куришь?
Она машинально взяла сигарету, думая, что перед смертью неплохо бы и покурить. Вот они. Русские. Те, кто желал зла ее стране. Те, кто пошел против них войной. Те, кто отобрал Крым. Русские…
– Шла бы ты домой, мать, – сказал боец, поднося зажигалку, – нечего тебе тут делать совсем. Нечего…
Пока она думала, что ответить, подбежал еще один солдат, хлопнул говорившего с ней по плечу:
– Погрузку закончили.
Боец кивнул:
– Ехать надо. Бывай, мать…
Он легко перемахнул через борт кузова, вцепившись в поданные руки, «КамАЗ» газанул и пошел по улице. А она осталась стоять. Был Луганск. Тридцать второй день войны…
Зарисовки (продолжение)Киев03 июня 2020 года
За соседними столами гульбанили. Широко, не стесняясь. Местные, в основном азербайджанцы, талыши и разного рода чиновники и гуманитарщики – в равной пропорции. Ресторан щирой украинской кухни щирым украинцам, за редким исключением, был не по карману.
Талыши, разговевшиеся горилкой, – у них было нельзя спиртное, мусульманская страна – затянули песню…
Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!
Ти кто такой? Давай до свидания!
После того как русский неформал Тимати спел ее вместе с талышскими певцами, песня стала неформальным гимном азербайджанцев, находящихся за рубежом, и азербайджанской организованной преступности. На Украине отношения у азербайджанцев с талышами складывались напряженно, доходило дело до перестрелок, поэтому сидевшие за столом были явно талышами, азербайджанцы такую песню в Киеве петь бы не стали. А в Москве почему-то пели и азербайджанцы, и талыши.
Подошел официант. Вежливо попросил:
– Вельможны паны, ласкаво просимо – тише…
Один из талышей толкнул его, не вставая:
– Пошел на…!
Оксана скривилась, на всякий случай прикрыв лицо салфеткой.
– Может, уйдем отсюда?
– Нет… – сказала Оксана, – просто не стоит на них обращать внимания, я так думаю. У нас в Вашингтоне иногда такое же бывает… если афроамериканцы решат показать, какие они крутые, и завалятся в приличное место. Выгнать из публичного места нельзя, сами понимаете, будет суд. Дискриминация по расовому признаку и все такое. Приходится терпеть. Знаете, в Вашингтоне больше половины населения – чернокожие, я даже и не знала об этом. Чиновники в Вашингтоне вообще не живут, они уезжают в Джорджтаун, там есть приличное жилье. По вечерам же в Вашингтоне лучше вообще не оставаться.
– Там много наших? – спросила Диа, чтобы поддержать разговор.
– Ну, есть кто-то, – неуверенно сказала Оксана, – вообще-то, там больше львовян. Дима Парош, например, он глава нашего фонда. Есть еще Олесь Кучина, он известным военным фотографом стал. В Польше учился, потом в Вашингтон переехал. Он нам очень помогает, визуальный ряд – половина успеха любого фандрейзера. Ой, тетя Дина, а вы можете нам помочь?
– Как, Оксаночка?
– Нужны любые свидетельства зверств русских. Видео, фотографии. Фотографии желательно хорошего качества, профессиональные, но если нет таких – сгодятся любые, я обращусь к Олесю, он сделает как надо – подчистит, переведет на студийную бумагу. Можно так же записать несколько интервью с беженцами… что-то такое… жесткое. Концлагеря, например. Или как русские людей сжигали. Или… Ой, теть Дин, а что я такая глупая-то… Вы поедете в США? Вы же хромаете… это русские сделали, да? Вам надо будет выступить… все рассказать. Возможно, вас даже в Конгресс пригласят.
Она молчала. Нога у нее болела после крайнего визита в «СДБ» – там ее спустили с лестницы.
– …Надо будет выправить вам визу. Возможно, даже съездить на Западное побережье, там в Голливуде очень хорошие доноры. Тетя Дина, да вы куда…
– Извини, Оксаночка. Мне домой надо. Домой…
Оксана шуранула рукой в сумочке, достала визитку.
– Вот… держите, держите. Я свяжусь с вами… завтра.
– Спасибо, Оксаночка…
– Я вас провожу…
– Не стоит.
Оксана разочарованно опустилась на стул. Напротив бесцеремонно сел азербайджанец с масленым, охотничьим блеском в глазах.
– Ти откуда, красавица? Давай к нам, шампанскую пить. Ми тэбя нэ абидим…
УкраинаПосольство США03 июня 2020 года
Посольство США на Украине располагалось в комплексе зданий на бульваре Сикорского, сейчас полностью объявленного «зеленой», то есть запретной, зоной. Бульвар был назван в честь гениального уроженца Киева Игоря Сикорского, который стал одним из основателей американского вертолетостроения – а в Российской империи построил самый крупный на тот момент самолет в мире – «Илья Муромец». Сейчас честь считать Игоря Сикорского своим оспаривали три страны – Россия, Украина и США, а посольство США, первоначально задумывавшееся как очень небольшое здание, превратилось в огромный и хорошо защищенный комплекс, занимающий большую часть Сырецкого парка. Дорога, ведущая к нему, была полностью закрыта, а в парке были вырублены деревья, построены защищенные дома для сотрудников (жить в городе запрещалось) и вертолетная площадка, способная принимать самые тяжелые вертолеты. Здесь же находилась станция ЦРУ на Украине, точнее – ее основная инсталляция. В городе было еще несколько точек.
Продвигаясь по городу на большой скорости, вряд ли можно многое заметить, но посол Гастингс все же сделал свои выводы. Стало меньше рекламы – причем намного, а место политической рекламы кандидатов заняли разные духоподъемные плакаты. Один из них он запомнил: «Не знаешь, кому принадлежит Севастополь? Вступай в «УНА-УНСО» и узнаешь!» Это было на украинском, конечно, но посол Гастингс машинально перевел на русский, потому что русским он владел намного лучше. Еще он мельком, но увидел какие-то объявления на стенах, формата А4, они выделялись своим размером: слишком большие для частных объявлений, слишком малы и скромны для коммерческой рекламы. В Ираке тоже были такие, они назывались «баяны» и содержали приказы духовных лидеров своим последователям, сформулированные чаще всего в виде ответов на вопросы или письма приверженцев. Баяны эти разжигали ненависть в и так расколотой стране – он видел, как человека, сорвавшего со стены баян, зверски убили на месте.
Меньше машин, что и вовсе невероятно для прежних времен – машины с пулевыми повреждениями и даже поврежденные взрывами, а потом кустарно отремонтированные. Наклейки на стеклах – черно-красный флаг «УНА-УНСО», наивная надежда на то, что не тронут. Точно такие же флаги на некоторых балконах, но немного. Много людей на улице – но видно, что они не прогуливаются, идут быстро.
– Кевин!
– Да, сэр, – обернулся его менеджер по безопасности. Правила запрещали отвлекаться на разговоры с клиентом – но любой, кто пережил то же, что и они, был уже не просто клиентом. И имел право на совсем другое отношение.
– Как тут обстоят дела с уровнем жизни местных? С питанием? Вы выходите в город?
– Ну, сэр, выходим, конечно. Нам запрещено покупать у местных, но мы иногда это делаем. Выпивка здесь хорошая, особенно если крепкая. Они зовут ее «горилка», то есть «та, что горит». Со жратвой немного хуже, но есть. Цены очень низкие, у людей денег нет. А вот бензин стоит очень дорого.
– Много спекулянтов?
– Как и всегда, сэр. Вся гуманитарка идет через рынок
Послу Гастингсу это было известно, он даже задумывался над тем, а не приносят ли они больше вреда, чем пользы, поставляя гуманитарную помощь. Вся гуманитарка оказывается на рынке, кормит негодяев и спекулянтов. Поскольку входная цена равна нулю – доход от ее перепродажи стремится к бесконечности, что нарушает законы экономики. От сверхдоходов отщипывают свою долю местные «силовые» игроки, взимая дань и вооружаясь на эти деньги. А местные крестьяне разоряются – они не в силах конкурировать с товаром, чья входная цена на рынок равна нулю. Они приходят в город, пополняют маргинальную среду и начинают радикализовываться, пополняя ряды бандформирований. А потом эти бандформирования нападают на американцев же. Круг замыкается.
Ведь если так подумать, кто такой бандит? Это человек, который не работает, не занят никаким трудом. Его кто-то должен кормить, обеспечивать его существование. Учитывая, что он вооружен, бандит может отнимать нужное себе силой. Если он будет делать это у своих же соотечественников – он лишится их поддержки и проиграет. А вот если он будет рэкетировать спекулянтов на рынке – то в глазах остальных он будет выглядеть даже кем-то вроде благородного Робин Гуда. И мы, создавая спекулятивную прослойку поставками гуманитарки, создаем почву и для бандитизма.
Вот только остановить это безумное колесо никому не под силу, тем более – ему. Потому что индустрия помощи пострадавшим в гуманитарных катастрофах признана одной из самых быстрорастущих в США. Они поставляют все – от «юнимикса» до сборных щитовых домов. От услуг по доставке и распределению до услуг по безопасности. И конечно, как и любой другой бизнес, они заинтересованы в расширении рынка.
– Мешок муки сколько примерно стоит?
– Не знаю, сэр… – Кевин усмехнулся. – Нас тут готовым кормят. С позволения сказать, девочки тут хорошие, сэр, и совсем недорогие, в несколько раз дешевле, чем в Ираке. Пятидесяти долларов за ночь хватит за глаза.
– Спасибо, Кевин, – сказал посол, – я понял.