Дни теоретического обучения сразу же стали чередоваться с днями практики.
Так мы попали на завод имени Михал Иваныча Калинина. Когда-то, в далёкие предреволюционные годы, Всесоюзный Староста работал слесарем на этом заводе, точнее, на Ревельском заводе «Вольта» – предтече Баранчинского электромеханического. Справедливости ради нужно отметить, что трудился он там недолго: с марта девятьсот первого до января девятьсот третьего. Видимо, те два года, что юный Миша Калинин простоял у станка, окончательно отбили у него охоту к честному труду, но зато укрепили революционные убеждения, ибо с той поры Михал Иваныч больше ни дня не работал, посвятив всего себя делу борьбы с существующим общественным строем.
Теперь его станок – токарный – находился в специально отведённом павильоне, как напоминание о славном трудовом прошлом председателя ЦИК СССР. Кстати, такой же стоял на Путиловском заводе, где Миша задержался несколько дольше – два года. Для подрастающего поколения этот станок должен был, по всей видимости, стать символом того, что советской молодёжи все пути открыты, а перспективы её безграничны – вплоть до членства в Политбюро ЦК КПСС. Правда, в годы перестройки вокруг этого символа можно было наблюдать кучки говна – своеобразные знаки обманутых надежд – так «племя молодое незнакомое» благодарило патриарха Великой Революции за его подвиги и свершения.
* **
Однажды на практических занятиях, через несколько недель после начала учёбы, когда мы, двадцать пять человек, уже неплохо знали друг друга, Борис Александрович предложил выбрать старосту группы – так полагалось. Староста помогал мастеру в руководстве, докладывал директору училища на утренней линейке о присутствующих и отсутствующих, отвечал за организацию питания и выполнял ряд других обязанностей. Вот простой пример. Мастерские училища находились на территории завода, и группа учащихся должна была в отведённое для перерыва время дойти до училища, в течение двадцати минут накрыть столы (это делали дежурные, пока все остальные раздевались и мыли руки), пообедать и убрать за собой посуду. Дело в том, что столовая вмещала не более двух групп, а за два часа должно было пообедать всё училище.
Вот там я и научился есть быстро, и до сих пор не могу разучиться.
На старосте лежали многие организационные вопросы, и, естественно, нужно было выбрать такого, которому бы все члены коллектива подчинялись, не игнорируя его предложения и распоряжения. Поэтому для меня было неожиданным услышать свою фамилию. Оказалось, инициативу проявил Толя Спирин. Этот пройдоха за короткий период нашего пребывания в училище уже распиарил ребятам меня и мои подвиги. Но у местных, а их в группе было достаточно много, была другая кандидатура – Володи Игумнова. Тем не менее, несмотря на то, что местные ребята хорошо друг друга знали, а, может, благодаря этому, при голосовании прошла моя кандидатура, что было отмечено приказом по училищу. Так, с лёгкой руки Толи Спирина, я опять попал в начальники.
В луже у порога
С Толей связано ещё одно комическое обстоятельство. При зачислении в училище нам объявили, что сразу обеспечить общежитием не смогут. Изначально училище было создано заводом в расчёте на подрастающее поколение посёлка, но постепенно, с увеличением мощности и расширением производственных площадей, рабочих требовалось всё больше, и удовлетворять потребности завода только за счёт местного населения стало затруднительно. Следовательно, встал вопрос о привлечении иногородних. Его решили, увеличив количество учебных групп, а вот увеличить количество мест в общежитии оказалось гораздо сложнее, поэтому многие учащиеся были вынуждены искать приюта в частных домах, благо их в посёлке было процентов девяносто. Приезжим в поселении не отказывали, да и деньги за проживание, хоть и небольшие, были нелишними в каждой семье.
Учащиеся второго года обучения, даже имея место в общежитии, всё же старались уйти на квартиру, так как хотели больше самостоятельности и старались избежать повседневного надзора. Их места занимали те, у кого была необходимость.
Для девочек мест в общежитии вообще не было: они должны были или быть местными или снимать жильё. В училище девчат принимали на обучение специальностям токаря, обмотчика электрических машин; впоследствии была открыта группа штукатуров-маляров.
Освобождение мест в общежитии происходило летом, после окончания старшими группами курса обучения, а так как наша группа комплектовалась весной, до лета нам вообще ничего не светило. Нужно было искать угол. Тут мой приятель Толя проявил свойственную ему прыть и нашёл дом, который готов был приютить его, а чтобы я не искал другой угол, он предложил мне жить вместе. Тем более что до нас в этом доме, как он объяснил мне, жили двое «ремесленников», которые уже выпустились из училища.
Я, конечно, согласился, о чём потом сильно пожалел. С прекрасным настроением, довольный тем, что так быстро удалось найти ночлег в чужом месте, я шёл принимать арендованную Толиком жилплощадь, но когда увидел «апартаменты», мне стало плохо. Площадь комнаты была не больше десяти метров, а сама она скорее напоминала незапущенную в работу баню. На этих десяти метрах проживала женщина с двумя детьми: мальчиком лет шести и взрослой дочерью. Хозяйка не работала, потому и сдавала жильцам часть пола у входной двери, точнее, у порога, где мы и должны были спать. Принимая во внимание то, что жить тут нам предстоит от силы пару месяцев, и что здесь мы будем, практически, только ночевать, а также удобное расположение недалеко от училища, я смирился. Кроме того, особым комфортом избалован не был.
Из училища принесли пару матрасов, одеяла, подушки и, устроившись у порога, после трудного первого дня мгновенно заснули.
Среди ночи я проснулся от того, что какая-то тёплая жидкость заливала мне бок. Оказалось, что мой сосед элементарно обоссался, ну, естественно, мокрым оказался и я. С возгласами возмущения я тут же растолкал Толика, но был ли смысл возмущаться, когда дело уже сделано!
Кое-как дождавшись утра, мы потащили всё наше хозяйство во двор – сушить, а затем попёрлись в училище поглощать знания. По дороге Толик пытался втолковать мне, что всё это случайность, что просто выпил на ночь много воды, да ещё за день устал чертовски… Но когда через некоторое время он обоссал меня повторно, я понял, что вода и усталость тут не при чём.
Попал я с ним, конечно, в ситуацию, ведь там, где мы жили, душа не было, а ходить на учёбу и на практику, когда от тебя несёт мочой, как-то некомфортно, тем более, я, с лёгкой руки того же Толика, был старостой, каким-никаким начальником.
Тут я вспомнил роман Ремарка «Три товарища», в котором фельдфебель укладывает двух солдат, страдающих энурезом, на одну двухъярусную кровать, причём поочерёдно меняя их местами: сегодня сверху спит один, завтра – другой. А тут и этого не надо делать: лежим рядом, и оба в моче.
Пришлось вырабатывать систему: я старался не спать часов до двенадцати, будил Толика, выгонял его до ветру и тогда спокойно засыпал, или, когда было тепло, делал из одеяла валик и клал между нами. Но если по какой-то причине я не мог соблюсти эти условия, непременно оказывался мокрым.
Так продолжалось два месяца. В конце мая я, наконец, получил место в общежитии, и муки мои закончились. Толик остался на квартире.
Красота требует жертв. 1961год
В июне шестьдесят первого, во время каникул, я поехал в Свердловск на операцию: исправлять косоглазие. Ещё в школе, во время зимних каникул, я уже пытался как-то решить этот вопрос: Ляля, старшая дочь тёти Физы и дяди Гани, училась тогда в медицинском техникуме и взялась мне помочь. Запись на операцию проходила в помещении на улице Розы Люксембург, у Центральной гостиницы – там, где теперь располагается областной кожвендиспансер.
Рано утром я отправился туда. У кабинета собралась огромная очередь. Простояв часа три, я потерял всякую надежду попасть на приём, так как очередь двигалась очень медленно, но тут неожиданно появилась моя симпатичная тётя Ляля. С удивлением отметив, что я ещё так далеко, она вынула из сумочки белый халат, надела его и быстро впорхнула в кабинет, где шла запись. Спустя некоторое время она так же быстро выпорхнула оттуда, взяла меня за руку и, ни с кем не объясняясь, втащила в кабинет. Немного погодя ко мне подошёл довольно пожилой доктор, посмотрел мои глаза, порасспрашивал, как и почему это произошло, подвёл к женщине-регистратору и велел ей записать меня на операцию на лето.
Так я попал в очередь на июль месяц и явился по указанному в направлении адресу в хирургический корпус глазных болезней, который располагался в бараке за Центральным стадионом. Через несколько дней – после того, как были готовы анализы – меня отвели в операционную. Операция длилась недолго, под местной анестезией. Самым болезненным был этап, на котором подтягивали и подшивали глазные мышцы. Об этом я был заранее предупреждён хирургом, поэтому терпел молча, только всё тело покрылось потом так, что намокли даже простыни. Оперировала меня Малышева Валерия, совсем молодой врач, хрупкая миловидная женщина.
Через несколько дней, когда сняли повязку, спал отёк и глаз полностью открылся, я увидел, что всё осталось по-прежнему. Настроение сразу упало. Значит, я снова приеду косым…
Но доктор меня успокоила и через несколько дней снова положила на операционный стол, предупредив, что в этот раз боль будет сильнее. Но я был готов на всё. И действительно, во второй раз было больнее, да и сам операционный процесс длился гораздо дольше. Как только начал спадать отёк, я увидел, что глаз снова начинает косить. Вот это уже был удар!
Прошло несколько дней. Я ходил на процедуры, а глаз продолжал косить всё больше и больше. В один из дней, при обходе, доктор отозвала меня в сторону и сказала, что завтра выпишет из больницы. Увидев моё изменившееся лицо, Валерия (Владимировна) объяснила это решение: «Владислав, успокойся. Вот тот профессор, что осматривал тебя при приёме, а затем направил к нам, делал одному больному двенадцать операций на косоглазие – столько, сколько мышц у глаза, и всё равно поставил ему глаза прямо. Ты сейчас съездишь, отдохнёшь и приедешь сюда снова, а я найду окно, чтобы тебя прооперировать. Мы всё сделаем для того, чтобы глаз у тебя не косил!» После таких слов, конечно, стало легче, появилась уверенность в успехе, я был готов выдержать даже двенадцать операций, только бы восстановить зрение…