— Ты тоже чувствуешь это место?
«Какое», — хотел, было, спросить я, но осёкся. Какое же ещё, если не этот мой сад видений.
— Да. Но только… как-то всё странно.
— А тут и есть — странно. Почти всё время. Человеку, здесь не побывавшему, не пересказать это словами, он просто не поймет. А мне… ты знаешь, отчего я к тебе здесь подошла?
«Подошла»… если бы я не спал в тот момент, я бы фыркнул в ответ. Как странно иногда выходит. Сам с собой, по сути, разговариваешь, да ещё и собственным словам удивляешься. Но всё-таки, подумал я, что имело в виду моё больное сознание, говоря «подошла»? Если уж следовать логике бреда, то «прилетела», «прибежала», при здешних-то просторах.
— Нет, не знаю.
— Я ведь всё это время частенько за тобой наблюдала. Но чего стоит разговор с человеком, который тебя если и узнает, то всё потом забудет. Нелепость!
Нелепость… что-то мне в этой логике не нравилось.
— Но отчего ты сейчас здесь? Ведь сама же…
Она тряхнула головой, пощекотав меня волосами.
— Нет, в этот раз ты пришел сюда не на зов, а сам, добровольно. И техника твоя эта не просто так сломалась, можешь мне ерунду не говорить.
Какую ерунду… не могу же я начать совсем бредить, если и без того посредине бреда!
— Ты ничего теперь не сможешь забыть.
Воображаемая Мари сказала это с таким нажимом, что меня мгновенно бросило в озноб.
— И что же…
Она опять не дала мне договорить.
— А ничего. Ты меня ещё попроси выдать тебе план действий. Не получится, хотя… ты и сам себе все планы предоставишь. Потом. Уж характер твой я знаю хорошо, вон, как ты всё время пытаешься докопаться до моего времяпрепровождения!
И мы замолчали, переваривая сказанное. Тут действительно было над чем поразмышлять. Вот только времени на размышления оставалось, ой, как мало.
Мари вдруг резко крутанулась на месте, бросая себя навстречу мне. Сжав, наконец, её тело в объятиях, я всё недоумевал, отчего бы ей так не поступить сразу. Что-то в этом было не то.
— Мне скоро уходить, так что поспеши, любимый…
Я уже, срываясь дыханием на шумное сопение, расстёгивал её блузку, влекомый туда, под все эти ненужные оболочки, к живой, тёплой, девственно-прекрасной моей Мари.
О, слова о спешке оказались ненужными, время растянулось в тонкую натянутую струну, она звенела о наши оголённые нервы, она пела в такт нашим напряжённым мышцам, она слышалась в шумном звуке касания двух мокрых тел.
Мы бились друг о друга, как о стены незримой темницы, в глухом стремлении прорваться за преграду тугой плоти, туда, в иной, неизвестный нам внутренний мир любимого человека. Отведённый нам единственный миг растянулся в бесконечность, даря радость, счастье и яростное наслажденье, могучим потоком бьющее навстречу небесам. Внезапно в глаза ударила пронзительная вспышка света среди полуночного мрака, и я отчётливо увидел в каком-то дюйме от своего лица, как трепещет белая грудь Мари, как ходит она ходуном под ударами её бешено бьющегося в унисон со мной сердца. Когда у меня иссякли силы, я просто рухнул рядом с ней, не в силах отдышаться. Каким-то непостижимым образом я вполне отчётливо увидел в этой кромешной тьме, как она встала, потягиваясь подобно наевшейся до отвала кошке, как она оделась не спеша, как улыбнулась мне напоследок неуловимой своей улыбкой.
И как ушла, задумчиво глядя в землю, отчего-то продолжая держать ладони на своём животе, будто прислушиваясь к чему-то, происходившему в ней самой, внутри. Там, куда нет допуска никому, даже самому близкому. Мне — в первую очередь.
Я же был полностью раздавлен тем океаном чувства, что навалился на меня мгновение назад. Я хотел сказать ей, что у неё что-то пристало к щеке, но не имел на это сил.
Мари ушла в очередной раз, и это даже для меня тогдашнего не было чем-то нереальным. Что говорить о том, как я это вижу теперь, столько лет спустя.
Ранним утром, когда я проснулся, вокруг стоял гвалт просыпающихся в гуще листвы птиц. Мне подумалось, что сны, оказывается, бывают очень реальными. Хотя… ведь только во сне человек способен настолько приукрасить реальность, чтобы породить фантасмагорию такого вот сюжета. Лёжа на спине и глядя вверх, я обдумывал то, к чему уже почти привык.
Нашему с Мари странному совместному существованию стоило уделить пару минут и до того, но моё рабочее расписание попросту не давало остановиться хоть на секунду. Мы с Мари просто встречались иногда под одной крышей, говорили друг с другом мало, даже мои попытки за ней следить окончательно перешли в бесполезно-латентное состояние. Я совсем ничего о ней не знал, она обо мне — немногим больше. Мы не ссорились, но уже и не чувствовали друг друга частицей единого целого. Для ссор просто больше не было поводов. Мы не целовались уже, уходя из дома, я уже толком не мог вспомнить вкус её губ, но время от времени мы вполне благополучно оказывались в одной постели. Там мы механически совокуплялись, не в пример моему ночному видению, молча и бесстрастно, как автоматы, доставляя друг другу не столько наслаждение, сколько лишние травмы. Я потом нередко находил на собственных плечах следы её ногтей. Мари же не обходилась без болезненных синяков, оставленных мною на её груди и бёдрах.
Всё шло наперекосяк. И нет, чтоб мы разошлись окончательно, разлюбили, разочаровались друг в друге. Я продолжал, со своей стороны, осознавать, что люблю её всё так же беззаветно, что умру, если её потеряю, и она, я верю до сих пор, чувствовала то же. Мы просто были два магнита, приблизившихся на минимальное расстояние, истративших всю потенциальную энергию, но неспособных, тем не менее, разлететься в разные стороны.
Словно был подписан немой договор. Мы оба ждём. Я — своего. Она — своего. Там поглядим, что будет, а пока… и мне, и ей оставались такие вот вещие сны.
Что это? Поднимаясь на ноги, я вдруг словно увидел на лацкане измятой своей форменной куртки длинный тонкий волос. Именно такие волосы у… Порыв ветра лишил меня последней надежды прояснить ситуацию уже тогда. Я пожал плечами, чего только не учудится. Видение окончательно стало видением.
И я пошёл вперёд, целеустремлённо отыскивая кратчайшую дорогу по этим джунглям. Бояться тут нечего, пробел в моём образовании по поводу естественной природы нашего мира стремительно заполнялся. Стоит спросить… ах, вспомнил я, как же всё неожиданно гладко!.. Да говорили ли мне вообще всю эту чушь про Вольные Территории, сидевшую у меня в голове до этого дня?!
Вот так вот, разглядывая окружающие меня красоты, забыв разбитый аэрон, что остался далеко позади, забыв про то, что чуть не погиб при крушении, я шёл вперёд и вновь наслаждался природой, вспоминая раз за разом то яркое видение посреди тьмы.
Что ты хотела сказать этим всем, больная моя головушка?
Я не знал. Я просто шёл вперёд, не считая пройденные мили.
Обходя очередного лесного великана, я увидел странную вещь, чуждую здесь, парадоксальную, излишне правильную, агрессивно непогрешимую.
Это была Белая Стена. Вид с той стороны, вот уж не думал, что придётся, — промелькнуло в голове.
Я вернулся, так и не осознав всего того, что дало мне это небольшое приключение. Во мне уже играли рефлексы трудяги-специалиста.
Я спешил. Опять куда-то спешил.
[обрыв]
Часть 5
Думал, придётся объясняться со спецами тренировочного центра, но весь спектакль, который я начал репетировать ещё по дороге, ярдов за двести до монументальных дверей этого заведения, странным образом выродился в кивок головы дежурного на центральном посту. «Хорошо, что вы воспользовались вчера отгулом, не дело, когда Пилот так себя выматывает». Надо же, я и забыл, что такие отгулы существуют. Все мои попытки обнаружить сарказм в доносившемся до меня из динамиков голосе увенчались полным провалом. Можно было подумать, что все эти люди собрались здесь не ради меня одного, а так, поболтать на досуге. Моё вчерашнее отсутствие осталось повешенным в воздухе. Я всё время забываю, что Пилот для остальных людей существо горнее, едва ли материальное, продукт астральных сил, кто станет его судить?
Мне почему-то стало невероятно гадко на душе. Я вспомнил себя, стоящего у малюсенького окошка, прорезанного в броне ангара, и глядящего восторженными глазами на огромную машину. Она затмила мне всё на свете. Так вот и они. Все они с некоторых пор видят во мне лишь символ, ярлычок, через который можно получить доступ к этой машине. Ты помнишь, когда в последний раз с тобой делились мыслями, переживаниями? Ты помнишь последнюю шутку, направленную в твою сторону? Ты помнишь, чтобы кто-то тебя чему-то научил, посоветовал, посочувствовал?
Нет. Одна машина кругом. Осознание зрело, видимо, давно, но только эта катастрофа, эта нескончаемая прогулка по девственному лесу смогла дать толчок невесёлым моим размышлениям. Когда я садился в кресло эмулятора, меня скрутило особенно сильно. Страх пронзил меня до самых костей, это было похоже на чудовищный приступ клаустрофобии, мёртвые стены камеры, так разительно отличающиеся от живого тепла стволов деревьев, нависли надо мной. Казалось, что я — не человечек, сжавшийся от страха, а я — эти самые стены, эти самые машины. Затерянный в бездонном чреве бессчётных «продуктов человеческого гения». Для того ли вас создали? Пожирать чужие души — сложная цель, её так непросто достичь… оттого ли вы такие могучие и совершенные?!!
Отпустило. И довольно быстро. Я снова мог спокойно и трезво рассуждать, я даже справился с очередной порцией тестовых полётных заданий. Но старого ажиотажа, когда я сломя голову бросался исполнять любую поставленную передо мной задачу, уже не было. Я вдруг разом стал трезв и рассудителен. Заодно придумав непробиваемое чужой логикой объяснение происходящему со мной. Я просто устал. Мне нужен был небольшой отдых. Пусть всё равно — на бегу, лишь на чуток медленнее. Но этого было и достаточно.
Вечером план дальнейших действий был готов. То есть мне его и придумывать-то, собственно, особой нужды не было. Просто следовало чётко осознать, что именно я делаю, к чему стремлюсь, понять, что теперь-то нужно идти до конца, не боясь увидеть того, что там окажется. А дальше всё становилось вполне прозрачным.