И тогда я пришёл к решению.
— Значит, так. Первое — ты мне предоставляешь копию своей медкарты, делай для этого что угодно, но достань. Второе — ты мне должен одно, скажем так, желание. Не трепыхайся, всё — в пределах разумного, я прекрасно осознаю наше с тобой положение. Взамен ты будешь на «Тьерноне» одним из Пилотов-навигаторов. Вакансию я организую. Идёт?
Домой я возвращался в удручённом состоянии. Пускай он на полном серьёзе планировал меня там убить, не следовало мне поддаваться словам Лиона, жечь нашу яхту — вообще было дуростью первой статьи. Мне до самого дома лез в нос солёный аромат топлёной смолы пополам с вонью горелого пластика. Вот, значит, как оно с людьми происходит в нашем-то положении…
Мысли о недоступной покуда моему пониманию несправедливости всё лезли и лезли в голову, не давая настроиться на нужный лад. День ещё не кончился, и лучше безуспешно рассчитывать на то, что Мари всё-таки вернётся, чем оказаться застигнутым врасплох.
Ещё мелькнула мысль, отчего бы это вдруг Лиону перед моим появлением, второпях, одеваться в свежую одежду, он же явно был с этими, вечно помятыми. Но мелькнула она и пропала, так как, несмотря на все мои потуги, я оказался к событиям того вечера всё-таки не готов. Ведь…
Первое, что встретило меня, сделавшего только шаг к собственному дому, было известие, что умер Учитель. Записка, исчёрканная торопливыми каракулями Мари, была насажена на колышек калитки. Я застыл и долго не мог прийти в себя.
Смерть старика…
[обрыв]
…я оторвал, наконец, ладони от этой проклятой калитки. Пальцы не гнулись, словно сведённые судорогой.
Если я ещё хотел попрощаться с Учителем, следовало спешить.
Хм. Как в тот вечер летело время… такой стремительностью оно обладало, на моей памяти, всего раз или два.
Здание Крематория, порой, будило во мне самые резкие эмоции, но я не боялся смерти, даже когда был маленьким. Чужую — уважал, наверное. Но боялся ли… скорее всего, нет. Первый опыт общения с этим бледным созданием с косой под мышкой фактически прошёл мимо меня стараниями родственников, так что выдержал я его достаточно достойно. Отец так же тихо исчез из моей детской жизни, как и существовал в ней до того. Он ведь, и вправду, был очень незаметным человеком, не любившим, да и не умевшим выставлять себя напоказ. Наше общество не требует от своих членов каких-либо обязательств, но и без наличия таковых ничего ему не даёт.
Я уже говорил вам, что помню отца крайне смутно, его смерть, соответственно, тоже, не то, что Учителя, да и остальных… быть может, это результат маминого воспитания… не знаю. Стоит ли жалеть о том, кого больше не существует?
В тот день же я невольно сравнивал свои ощущения на Прощании с отцом (то есть, какие отложились в моей памяти, естественно) с чувствами по отношению к человеку, чьё тело возлежало теперь передо мной в мертвенных лучах тусклых ламп. Он был мне больше, чем родителем, он был человеком, который понимал меня лучше меня самого, он был творцом, создавшим меня по образу и подобию идеала, что родился некогда в его мозгу. Он искренне хотел сделать из меня совершенного члена нашего общества. Стоит ли упрекать кого-то в том, что его представления о корнях и самой сути этого общества не совпали с действительностью. Все мы ошибаемся, даже такие гении своего дела, каким был он. Только вот цена этой ошибки оказалась… но тут уж, простите, я предпочитаю держать ответ сам.
Обнажённое тело Учителя возлежало на плите из полированной керамики, тускло отблескивающей в свете подслеповатых фонариков, расположенных над ним большим полукругом. Отчего-то очень отчётливо проскользнула мысль о том, как молодо оно выглядит, ни единой лишней складки, ни намёка на дряблость и увядание. Пышущий здоровьем организм. Как безнадёжно оттенял этот образ сокрытую под ним старость, залёгшую в глубоких провалах глазниц, устроившуюся подле ввалившихся щёк, выступивших скул, сухих острых морщин на лбу. Лицо древнего старца, оно стало таким за считанные месяцы, прошедшие с момента выхода Учителя из состава Совета.
Что привело его к смерти? Только не слабое здоровье, картина головоломки никак не складывалась.
Помню, случился как-то эпизод… я тогда был совсем мальчишка, лет, может быть, тринадцати, и только начинал задумываться о выборе будущей специальности. Учитель заставлял меня заниматься всякой, как мне тогда казалось, ерундой: бегать по утрам, подтягиваться, лазить заодно с товарищами по деревьям у нас в парке. А как вы знаете, физические усилия мне никакой радости не приносили и не приносят до сих пор, ссадины же и ушибы только ещё больше восстанавливали меня против всего этого. Некоторое время я просто выслушивал наставления Учителя, принимаясь за прописанные мне процедуры с сомнительным рвением больного, которого заставляют принимать горькое лекарство. Избавившись от досадной необходимости, я почти сразу о ней забывал, направляясь к своим корабликам, но постепенно недовольство этим порядком росло во мне, и вылилось, наконец, в гневную тираду, высказанную мною в запальчивости Учителю как-то утром.
Он молча, не перебивая, выслушал все мои излияния, даже про то, как мне и без того тяжело. И как я перенапрягаюсь. И как у меня все силы учёба отнимает, тоже выслушал. Когда же я дошёл до тезиса, означавшего примерно следующее: «а как же сам Учитель, да он, наверное, и помнить-то забыл, когда в последний раз прилагал физические усилия», он просто хитро усмехнулся.
Я попытался заткнуться, совершенно справедливо ожидая подвоха, но всё ещё не собирался сдавать с таким трудом завоёванные позиции. Учитель этим немедленно и воспользовался:
— Давай тогда так… я тебе покажу одну штуку, ма-аленький такой фокус. И, если после этого ты всё ещё будешь настаивать на отказе от физических упражнений, я разрешу тебе их не посещать вовсе.
Я растерянно на него посмотрел, недоумевая, неужели мне удалось так легко победить? Уж в том, что я не уступлю, сомнений быть не могло, мне на его фокусы и смотреть-то неинтересно…
— Я — согласен, только, чур, слово не менять!
— А как же! — сказал Учитель.
Мы пришли в какой-то огромный зал, уставленный кучей непонятных предметов, состоявших из сложных по конструкции тяжеленных металлических деталей.
— Смотри! — сказал Учитель, подводя меня к одному предмету, похожему на лежанку на пляже, только с кучей стоек по бокам, на стойках были закреплены железные палки непонятного назначения. По бокам я заметил кучу дисков из такого же материала. Учитель, провожаемый моим недоверчивым взглядом, вдруг принялся с поразительной ловкостью нанизывать круглые железяки на одну из палок, получилась жуткого вида конструкция.
И вот этот тяжеленный ужас он взял в руки, с заметным напряжением выпрямившись, а потом одним резким движением вбросил его вверх, визуально — словно на нём повиснув.
Грохот приземлившейся штанги прозвучал одновременно с моей отвалившейся челюстью.
— А кто не сможет так делать, того не возьмут на «Тьернон». Ты же хочешь в Полёт?
Ответ тут мог быть только один.
И, хотя я и понимаю теперь, что Учитель слегка сжульничал, сыграв на самом сильном своем месте, но остаюсь ему благодарным до сих пор, так как без той физической подготовки, которую теперь уже устраивал я сам себе, мне никогда бы не стать Пилотом. Правда, любить я физические упражнения от этого не начал. Учитель же… он действительно был человеком сильным, здоровым и очень работоспособным. Болезнь ни в коем случае не могла стать причиной его смерти, тем более, что человек-то сейчас в среднем живет лет на десять дольше, чем ему исполнилось к тому году… Учитель ни за что не мог умереть просто так.
Неужели его дух, всегда поражавший меня своей мощью, смог так быстро угаснуть, дать себя сломить мелочным обстоятельствам? Не могу я в это поверить, значит, было ещё что-то. И это самое «что-то» позволило ему самому сделать непростой вывод — бороться не стоит. Учитель не сдался, он просто самоустранился в тень. В вечную, неизменную, бесформенную, неизбежную тень.
Я стоял, размышляя в сторонке, ждал, рассматривал собравшихся, иногда возвращался взглядом к телу Учителя. Никаких посторонних следов отсюда заметно не было. Он казался уснувшим.
Народу в Прощальном Зале стояло не то чтобы мало, но я ожидал большего, всё-таки Учитель был светилом планетарного масштаба. Вот по отдельности стоят люди примерно моего возраста, скорее всего, ученики, мы встретились тут впервые. Если не считать Мари, я никого из них не знал. А вот и сама Мари, склонила голову, к чему-то прислушивается. Поодаль стали, видимо, родственники, молчат, и выражения лиц у них странные, не поймёшь, что думают.
Ни одного представителя Совета я так и не заметил.
Церемония прощания меж тем началась, мерно проплывая бормотанием поминальной речи мимо моих ушей, я же ждал от этого мероприятия лишь одного. Огромный экран голопанели над нашими головами мерцал и искрился, но битых три часа оставался пустым.
Я даже в мыслях не стал произносить прощальных слов, как это делали остальные, попрощаться — случилось, но ведь случилось же! — мы успели с ним поговорить в тот раз, чего повторять пустые слова, которые ничего уже не изменят. Раньше перед нами обоими стоял вопрос — что ждёт нас впереди. Теперь же у него этой проблемы не осталось.
Вот, как говорится, и вся философия.
Мне было-то нужно от всего этого мероприятия — я ждал ответа на конкретный вопрос. Как он умер?
Когда свет в Зале начал гаснуть, провожая исчезающее во тьме под потолком тело шелестом одежд присутствующих, я стал пробираться к выходу. Вряд ли оттуда будет хуже видно, а покинуть помещение получится раньше всех. Мне, во что бы то ни стало, нужно было разбить все запоры, какие ещё оставались на моём пути.
Сегодня же, думал я, когда тело Учителя уже рассыпалось в прах, готовое бесследно исчезнуть в одном из Хранилищ. Сегодня же, продолжал думать я, когда свет угас насовсем.