И уже на свежем воздухе сокрушённо покачал головой.
Ну надо же, что иногда творится. Думаешь, будто знаешь человека вдоль и поперёк, а он берёт и выкидывает вот такую штуку.
Нужно будет поговорить, очень внимательно послушать то, что она скажет и постараться понять. Ведь я люблю её, а когда любишь, то любишь полностью, до конца, во всех поступках и странностях. Придёт время и… что «и» я так и не понял, а потому бросил покуда это совершенно непродуктивное занятие и побрёл себе по тропинке.
Учитель мой жил в полумиле отсюда, лететь не придется, так что проигнорируем и ленту, что вьётся где-то поблизости, пойдём пешком и подумаем. После столь очевидной неудачи с Мари мне казалось, что Учитель тоже что-то эдакое мне заявит, так что я совсем упал духом. Да, в таком случае будет полный… кто полный, я сформулировать не смог, поскольку все приходящие в голову образы недостаточно точно передавали парадигму. Вот свинство, совсем я не в форме.
В этот самый момент я проходил мимо маленького белого домика, который, помню, в своё время показался мне весьма приятным: на его стенах были совершенно изумительные фрески, сразу видно, что рисовал человек, крайне увлечённый своим делом и, при этом, большой талант. Только о нём я думал, как сразу вырастал передо мной образ этакого пожилого человека, чуть лысоватого, бородка клинышком, в бежевом брючном костюме и обязательно с тросточкой. Она придавала воображаемому хозяину домика некий непередаваемый шарм. С таким человеком приятно было бы сидеть поздним летним вечером на парковой скамеечке и говорить о вечном… Хм. В тот раз мне особенно повезло, раз поехало, то ехало до самого конца…
А я ведь так ни разу и не встретил этого загадочного человека.
Вообще-то да, бредятина, конечно…
Но только я так подумал, как красочные стены зашатались передо мной и рухнули, взметнув в воздух облако пыли. Я невольно вздрогнул. Вот стоял знакомый домик, и вот разом исчез.
Только когда из-под груды обломков выполз малый уборочный автомат, я вздохнул и пошёл дальше. Надо же, хозяин, видимо, недавно умер или переехал (что — вряд ли), так что теперь расчищали место. Всё ясно и понятно, никакой двусмысленности. Простое течение жизни. Не дано мне было, по-видимому, разочароваться в придуманном мною образе.
Я кивнул самому себе, почувствовав твёрдую почву под ногами. Вот с таким здоровым отношением ко всему сущему и должно идти к Учителю.
Вообще почти всегда, когда в голове пусто, когда идёшь один, а местность до боли знакома, когда ничего нового уже заведомо не можешь увидеть… Да, только это способно по-настоящему побудить тебя к мыслям на отстранённые, они же — так называемые возвышенные темы. Вот ими-то я и увлёкся ныне. Утрясти в голове кое-какие размышления, разве не это важно перед визитом к Учителю? Вот именно.
Правая нога с удовольствием пнула так кстати подвернувшийся камень.
Последний Полёт… именно последний. Что заключается в этих двух словах, кроме прямого их смысла?
Я оглянулся по сторонам. Никого не видно. Да, у нас праздным делом на улице редко кого встретишь.
Вот, всё верно, я пришёл в этот мир (ну, нескромно так говорить, пусть не я, а некий виртуальный Пилот) вовремя. Что было бы, если бы народу в мире оказалось больше, чем может нести «Тьернон»? Скажем, миллионов десять, и то с гаком. Полёт-то последний… Я в тот миг подумал, каково это должно быть человеку, оставшемуся неожиданно посреди пустого мира, забытого остальными людьми. Вот так, бац, и нет никого. Я бы точно что-то страшное с собой сделал. Нет, честно, я тогда был совершенно не в состоянии представить себя без магии Полёта, без космоса, без громоздкой туши «Тьернона», уже словно плывущей там, в небесах, без…
[обрыв]
Часть 2
Это казалось крушением всех надежд, всех чаяний, вот так, разом, как отрезали. Пусть бы не стал я Пилотом, как выяснилось позже, всё это — лишь дело случая, но полетел бы всё равно, и уж точно нашлась бы мне замена, пусть двадцать лет ждать! Не страшно… как выяснилось позже — действительно не так страшно. А вот остаться одному в числе ещё кучки таких же неудачников, обречённых доживать своё на этих ухоженных лужайках… Цель в жизни — жестокая штука, если настоящая, а уж когда её теряешь… тут, увольте, несчастье вдвойне.
Я проделал требующиеся от меня три с половиной тысячи шагов, затем поворот, и ещё сколько-то там. Дом Учителя был всё такой же, с чего ему меняться, строгие линии фасада, простой, без выкрутасов, но при этом ухоженный газон, мощёная камнем дорожка вела к крыльцу. В каком-то смысле этот дом был и моим тоже, благо сам я переезжал не один раз. Всегда одинаковые, они только становились раз за разом всё меньше, как и весь этот…
[обрыв]
Я постучал.
— Войдите, — знакомый голос прозвучал ясно и отчётливо. Сколько я его не слышал?
Я вошёл, резким движением сдёргивая в прихожей маску респиратора. Подумалось почему-то, как я считал, что помню, когда я впервые увидел своего Учителя. Было у меня такое странное воспоминание, я снизу вверх гляжу в его серьёзные и добрые глаза. И голоса, вроде родительские, «вы возьмёте его?», да, конечно, мальчик ваш так умён! Скорее всего, это был попросту некий свободный конгломерат из воспоминаний раннего детства, не мог я помнить, что случилось, когда мне было всего три года. Но гордиться можно было даже этим. И хвастаться иногда перед посторонними, которые в ответ лишь пожимали плечами и шли дальше. Самому Учителю я об этом образе не говорил ни разу.
Внутренняя дверь беззвучно распахнулась, обнажив профиль Учителя. Как и всякий истинный учитель, он был человеком, буквально излучающим энергию: только после секундной паузы ты замечал седину на висках и морщины в уголках глаз. Мой учитель же был к тому же ещё и Лучший Учитель, пост многолетнего председателя Совета Образования принадлежал ему, истинно, по праву. Я гордился им не без оснований, я гордился тем, что был одним из сорока его учеников (ни одного из которых к тому времени, кстати, ни разу не видел), я гордился любым своим делом через посредство того, что именно он подвиг меня на него. Великий человек. Да, я чувствовал это абсолютно честно до самого последнего, только…
[обрыв, на следующем листе рисунок — тёмный профиль в лучах закатного солнца, текст возобновляется с середины диалога]
— Вы действительно считаете, что всё это истинно моя заслуга и никого более?! — вообще-то эта мысль действительно была мне внове, да к тому же позднее она оказалась абсолютно ложной. Так что подобная неправда, буду говорить прямо, ой как сказалась на том результате, что вам, мои читатели, придётся, по-видимому, наблюдать. Я специально столь подробно привожу тот разговор… вам будет легче судить о степени того безумия, до которой я дошёл сейчас.
— Пье, ты — человек, причём человек в истинном смысле этого слова, стремящийся ввысь, да ещё и, видишь, достигающий чего-то значимого.
Учитель улыбнулся. Так, как умел только он, успокаивающе и обнадёживающе одновременно.
— Так что только тебе судить о цене своих свершений, ну, а остальные не останутся в стороне! Подумай, Пилот ты или нет?
— Пилот, — кивнул я не без позы, простите, её я здесь описывать не буду.
— Ну, вот и решай, Пилот. Небо было и остается единственной нашей целью, в этом мире нет ничего более ценного. Всё наше общество живёт единой мыслью — туда, вверх и вперёд. Ты знаешь это, без сомнения. В таком случае, какие колебания могут быть с твоей стороны?!!
Всё правильно, так мне тогда казалось. Ой, не хватило у вас, Учитель, таланта убеждения ещё и на Мари. На меня хватило, а на неё — нет, вот и случилось в результате всё это. Эх, если бы стать Пилотом действительно было так непросто, как мне говорили… Тогда у того, другого, доселе несуществующего, настоящего Пилота могло в итоге получиться получиться. Хотя…
[обрыв]
Да, я был похож на любого другого уважаемого члена нашего общества. Мои прадеды был космонавтами-исследователями, все они улетели на «Линье», это ещё сто лет назад. Мои деды были инженерами, они рассчитывали конструкцию «Моргейз», чтобы потом, опять же, улететь на ней вместе с обеими бабушками и прабабушкой Лин. В память о ней остались только кое-какие записи, изображающие статную женщину с невероятно умными глазами и хваткой настоящего Пилота, пусть она им так и не стала. Кто-то мне говорил, что как раз перед полётом прабабушка заступила на пост бортовой Исследовательской Группы, её одарённость как учёного до сих пор заставляет многих жалеть об её отлёте, поскольку некоторые её исследования (вроде бы!) давали повод подозревать возможность пролома Великого Барьера. Со стартом «Моргейз» все эти изыскания пропали навсегда. Отец мой в остальную нашу родню не пошёл, поскольку так всю жизнь и проходил в Стажёрах. То есть он, наверное, и стал однажды хотя бы космонавтом-исследователем, если бы не погиб как-то по глупости в промышленной зоне. Его тело так и осталось в толще радиоактивного бетона. Изо всех героев моего повествования я помню его наименее чётко. Маленькие дети редко обладают долгой памятью.
Осталась мама, но о маме — потом.
Как видите, в моей судьбе нужные детали наличествовали просто-таки до крайности завидным образом, и расчёты Совета Образования были вполне здравы, каким чудом в благочестивой и просвещённой среде под неусыпным оком Учителя мог вырасти такой вот индивид? Вероятность — ноль, ноль, ноль… да вот, Мари умудрилась сломать эту предопределённость, а уж там — стоило мне только пошевелиться. Покатился сам.
Я вдруг понял, что совершенно невозможным образом задумался в присутствии Учителя и не слышу его, безусловно, мудрых и важных слов вот уже минуты три. Обомлел. Это же неприлично!
— И ты, надеюсь, не считаешь, что теперь можно успокоиться и перестать подвизаться дальше? — Учитель, кажется, всё ещё славословил мне, как «носителя столь высокого звания» или чего-то в этом роде. Я расслабился и облегчённо вздохнул. Мысль я уловить успел. Ответим так: