— А Вам — моё! Вы — святая Женщина! — ответил Поэт.
— Я — только Жена, — тихо проговорила она.
Александра Григорьевна отправилась в Сибирь в начале января 1827 года. В дороге она вспоминала сверкающую огнями свадьбу с милым её сердцу Никитушкой, упоительный медовый месяц, балы, путешествия. Но чем дальше ехала она по бескрайней заснеженной Сибири, тем тусклее становились эти воспоминания. Почти два месяца — в лютые морозы и пургу длилась эта поездка. День, а порой и ночь, мчалась она в кибитке, довольствуясь, иной раз вместо обеда куском хлеба и стаканом чая, изредка останавливаясь в деревеньках и городках, отстоящих друг от друга на сотни вёрст. В Иркутске Александра Муравьева встретилась с Марией Волконской, которая также находилась на пути к мужу. Они обнялись то, смеясь, то плача — был повод к тому и другому, напились чаю, поговорили о своей дальнейшей судьбе и здесь же расстались. Княгиня Мария Волконская отправилась дальше, на Нерчинскую каторгу, а Александра Григорьевна в Читу, где находился ее супруг.
Преодолев огромный путь, Александра первой из жен декабристов приехала в Читу. Встреча Муравьёвых состоялась на тюремном дворе. Саша не зарыдала, когда увидела обожаемого Никитушку в кандалах, похудевшего, грязного, обросшего бородой, в рваном тулупчике. Через минуту он был в объятиях жены. Долго продолжалось это нежное объятие. Полицмейстер суетился около них, просил оставить друг друга. Но просьбы были напрасны. Его слова касались их слуха, но смысл произнесённого не доходил до них. Никита обнимал жену, не замечая, что его слёзы смешиваются на лице со слезами Сашези.
Она мчалась сюда, на край света, надеясь обрести счастье рядом с любимым. Однако по приезде ее уведомили, что видеться с мужем можно будет не чаще два раз в неделю, в присутствии офицера. Но и это известие не сломило её. На кратковременных свиданиях она старалась быть спокойной, радостной, ласково и тепло улыбалась мужу.
Александра купила небольшой деревянный дом недалеко от острога, чтобы, кроме установленных законом свиданий, иметь возможность каждый день хотя бы издалека видеть мужа. Ей, выросшей в окружении нянек и слуг, приходилось теперь самой рубить дрова, носить воду на жестоком морозе, когда руки в варежках примерзали к коромыслу и дужке. Солдаты, охранявшие крепость, всегда старались ей помочь, когда же она предлагала им за это деньги, возмущённо отмахивались:
— Что вы барыня, грех великий!
Вместе с приехавшей с нею горничной Лизой, Саша осваивала все премудрости кулинарного искусства, пекла хлеб и ватрушки, варила обеды для мужа и его товарищей — арестанты питались артелью, в складчину.
В читинском остроге, было два десятка изб и несколько казенных строений. Здесь отбывали каторгу более семидесяти революционеров. Теснота, бледный свет, звон кандалов, насекомые, скудное питание, болезни раздражали людей, и без того измученных тяжёлым трудом. За неимением в Чите рудников арестанты выполняли различные работы, прокладывали новые дороги, улучшали старые, засыпали овраги, а в морозы работали на ручных мельницах.
Приезд Александры Григорьевны в Читу вызвал радостное оживление среди арестантов, к тому времени сильно изнуренных и ослабевших. Арестантам переписка была строжайше запрещена и всего тяжелее они переносили изоляцию. Саша писала письма к их родным. Эти письма, с мельчайшими подробностями быта декабристов, их мыслей, их душевного состояния, для родных были единственной связующей ниточкой с далекой, почти несуществующей, Сибирью.
Вскоре одиночество графини Муравьёвой было прервано приездом из России других декабристок: Натальей Дмитриевной Фонвизиной, Елизаветой Петровной Нарышкиной, Александрой Ивановной Давыдовой. Из Нерчинска вслед за мужьями в Читинский острог приехали Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. С приездом женщин жизнь узников изменилась — изоляция бунтовщиков была разрушена. Жены декабристов — дочери из известных дворянских родов — держали себя гордо, свободно и подчеркнуто независимо в отношении сибирского начальства, большого и малого, которое не только вынуждено было считаться с ним, но и боялось их.
Они поселились в деревенских избах Вокруг огороженной частоколом тюрьмы вскоре выросла целая улица, которую местные называли «Дамской». Женщины сами готовили еду, ходили за водой, топили печи. Свидания с мужьями разрешались всего лишь два раза в неделю в присутствии офицера. Поэтому любимым времяпрепровождением и единственным развлечением у них было сидеть на большом камне напротив тюрьмы, чтобы иногда перекинуться словом с узниками.
Все женщины были необыкновенно дружны. Неугомонную, стремящуюся всем помочь Сашу, они в шутку называли между собой «Мурашкой». Необыкновенно простодушная и естественная, она всегда умела успокоить и утешить. Её поэтически возвышенное настроение придавало бодрость другим. Для мужа Саша была неусыпным хранителем и даже нянькою. И все-таки, эмоционально Александра была слаба. Пугалась многого, многое ее расстраивало.
«Я старею, милая маменька. Вы и не представляете себе, сколько у меня появилось седых волос», — писала она домой.
Тоска по оставленным детям нестерпимо мучила её. Чтобы как-то утолить это чувство она попросила свекровь заказать хорошему художнику портреты Кати, Лизы и Миши. В октябре 1827 года пришла посылка от Екатерины Фёдоровны.
Весь день она не могла оторваться от родных лиц, а на ночь поставила портреты в кресла напротив своей кровати и зажгла свечу, что бы видеть их всякий раз, когда просыпалась.
Миновал февраль, март, в апреле солнце растопило снег и в начале мая всё вокруг покрылось лиловыми подснежниками — ургуйками, как называли их местные жители. А потом сопки вокруг Читы окутались сиренево-розовыми облаками цветущего багульника. Ледяная, морозная Сибирь, куда они ехали со страхом, исчезла. Зазеленела тайга, луга вдоль рек Ингоды и Читинки покрылись цветочным ковром. Первое лето выдалось жарким. Невдалеке от Дамской улицы было небольшое Банное озеро, названное так, потому, что на противоположном его берегу стояло три бани. Вода в нём была чистой, прозрачной и в летнее время прогревалась до самого дна. Банное озеро было местом, где декабристки любили проводить время, купаться, стирать бельё. Даже здесь, в далёком, чужом для них краю, они старались не унывать, получать хотя бы немного радости и удовольствия.
Летним вечером в дом к княгине Трубецкой пришли Александра Муравьёва и Мария Волконская. На дощатом чисто выскобленном и вымытом столе медленно оплывая, горела свеча. Женщины сидели напротив княгини на лавке, внимательно наблюдая за её действом. Екатерина Ивановна, макая перо в чернильницу, писала письмо не к родным, не к друзьям. Послание было к Бенкендорфу. Они, в который раз обращались к шефу жандармов, и просили его об одном: «…Позвольте нам присоединиться к просьбе других жен государственных преступников и выразить желание жить вместе с мужем в тюрьме».
Порыв ветра распахнул окно и бросил в комнату пригоршню лепестков отцветающей под окном черёмухи. Неяркий огонёк свечи затрепетал, едва не погаснув.
— Боже, до чего же ты дошла, Россия Николая, ежели женщина должна воевать за право жить в тюрьме! — не выдержав, сердито произнесла княгиня Волконская.
— Самое главное, Маша, чтобы и в этот раз нам не отказали, — попыталась успокоить её Александра.
— Иркутский губернатор не давал мне лошадей, когда я ехала в Нерчинскую каторгу. Угрожал, отговаривал ехать к мужу. Тогда я сказала ему, что Церковь наша почитает брак таинством, и союз брачный ничто не в силах разорвать. Жена должна делить участь своего мужа всегда и в счастии, и в несчастии, никакое обстоятельство не может служить ей поводом к неисполнению священнейшей для неё обязанности. Услышав это, губернатор перестал мне препятствовать, и отпустил с миром, видно понял, что есть над нами власть куда как выше Государевой — не отрываясь от письма, произнесла княгиня Трубецкая.
— Когда мне пришлось оставить на свекровь Катеньку, Лизу и Мишу, сердце моё разрывалось от боли, я понимала, что едва ли когда их ещё увижу. Но остаться в России и жить там, в прежней роскоши, удовольствии, но с убитой душой — не смогла. Я стремилась сюда, чтобы разделить страдания Никиты, и хоть немного облегчить его скорбь, — тихо промолвила Александра.
— Твои тебя поддерживали в твоём стремлении следовать за мужем. А мои родные не отпускали меня. Отец, провожая, крикнул в след: «Прокляну! Если не вернёшься через год». Да мне лучше заживо лечь в могилу, чем лишить мужа утешенья, а потом за это навлечь на себя презренье сына! — воскликнула Мария Николаевна. — Мы добьемся, чтобы наши семьи воссоединились. Пусть в бедности, но мы будем вместе!
Разрешение, жить с мужьями, было получено незадолго до перехода на новое местожительство в Петровский завод, или как его кратко называли — Петровка.
После прибытия в Сибирь Александра Муравьева хранила как зеницу ока стихи, которые ей передал Пушкин своему другу Пущину при ее отъезде из Москвы. Пущина доставили в Читу из Шлиссельбургской крепости пятого января 1828 года. Узнав об этом, Саша пробралась к деревянной ограде тюрьмы и через какую-то щель передала Ивану Ивановичу согнутый вчетверо лист с крылатыми стихами.
Александра стояла и ждала, пока он прочтет мелко написанные строки. Был лютый холод. Она зябко ежилась, но не уходила. Пущин читал и плакал. Через невероятные пространства и препятствия голос поэта дошел до него и сюда, в Сибирь. Сердечные и великие стихи говорили, что они не забыты, что о них помнят и сочувствуют. Позже, когда стихи Пушкина услышали все друзья Пущина по изгнанию, они высказывали Александре Григорьевне глубочайшую признательность за донесённые до них слова поэта, озарившие светом их мрачное заточение.