Сегодня у дяди Рыгор а познакомился с последней редакцией «Воззвания к белорусскому народу», призывающего бороться за родную школу. Не знаю, пройдет ли это воззвание через цензуру, хоть в нем, кажется, сейчас нет ничего «бунтарского». Павлик очень рад, что литературный вечер прошел удачно и что мы с Михасем Васильком придали ему наше, революционное направление. По-видимому, он от Василька узнал про мои беды с брюками и тут же вынес решение — купить новые, Помню, где-то читал, что у магната Ковнацкого было сто пар панталон. Вот это магнат! Пойду завтра на Немецкую (сегодня закрыты почти все магазины в городе в знак протеста против антисемитских выступлений эндеков) и подберу себе что-нибудь человеческое, в чем можно было бы выйти — и в пир и в мир. Правда, какой-то лорд самым важным в одежде считал не брюки, а шляпу, вернее, умение надевать шляпу: «Прошу вас помнить прежде всего о приятном наклоне плеч, потому что это, вместе с уменьем надевать головной убор и подавать руку, и есть все, что должен знать человек деликатный».
Надо будет обзавестись и шляпой!
Вечером на дворе разбрехались собаки. Думал — снова ко мне идут полночные «гости».
20 марта
Утром встретились с Васильком в редакции «Нашей воли». В сегодняшнем номере напечатано наше письмо, в котором мы отказываемся сотрудничать в «Молодой Беларуси», так как не принимаем политической линии этого журнала.
Согласно договоренности, «Молодая Беларусь» должна была стать журналом прогрессивным, более последовательным, чем «Колосья», в котором довольно сильно чувствовалось влияние клерикальных кругов хадеции. Но люди, с которыми в свое время Трофим вел переговоры, слишком крепко были связаны своей пуповиной с реакцией, чтобы пойти на серьезное сотрудничество с нами.
Письмо, по-видимому, поставит крест на всей этой истории, потому что после нашего выхода из журнала он не сможет существовать. А такой, какой она является сейчас, «Молодая Беларусь» нам не нужна.
Перед поездкой в Варшаву, чтобы не отличаться от столичных франтов, по совету Павлика, я купил себе за 5 злотых шляпу. Но, оказывается, не такую, как нужно. Выбирал я ее вечером, поэтому трудно было подобрать нужный цвет к моему, из самотканой шерсти, пальто. Завтра пойдем с Михасем менять. Я, кажется, буду вторым человеком из Пильковщины, надевшим шляпу. Первым был мой сосед Миколай, которого прозвали Ксендзом, потому что он жил холостяком. Однажды в Мяделе — видно, под пьяную руку — приобрел он себе шляпу и пошел в ней косить. Было жарко. Миколай закурил, но забыл погасить трут и оставил его вместе со шляпой на покосе. Не успел он оглянуться, как выгорело у ней все дно. Не знаю, какая судьба постигнет мою шляпу.
Вечером с Михасем Васильком были в кинотеатре «Пан», смотрели «Давида Копперфильда».
Перед сном прочел сборник стихов Путрамента «Вчера — возвращенье». Взялся за Конрада. Не нравится. Никак не могу в него вчитаться.
21 марта
У нас очень трудно стать писателем, известным и зарубежному читателю, хотя есть у нас дарования, которыми мог бы гордиться любой народ — и большой, и малый. Дело в том, что каждый из нас вынужден биться над проблемами, оставленными проклятым наследием прошлого,— проблемами, которыми уже давно перестали интересоваться на Западе.
Из редакции притащил с десяток писем. Нужно было бы на них ответить, а тут не то что на марки — на хлеб нет денег. Пусть полежат до лучших дней. Да и не люблю я заниматься эпистолярной литературой — разговаривать с человеком, которого не видишь. А что хуже всего,— как я уже не раз убеждался — почти вся моя корреспонденция проходит через руки цензоров, а часто и вовсе «теряется».
22 марта
Вчера с Герасимом заглянули на Завальную, в редакцию хадецкого «Пути молодежи», чтобы договориться об опубликовании на страницах этого журнала «Декларации прав молодого поколения». Сотрудники «Пути молодежи» упираются, отказываются печатать «Декларацию» — будто бы по той причине, что в ней ничего не говорится о правах национальных меньшинств.
— Замечание резонное,— согласился Герасим.— Но надо учитывать и то, что, затронув еще и национальный вопрос, мы просто похороним «Декларацию» — она не пройдет сквозь цензурные рогатки. Вы это сами хорошо знаете и не случайно в своей печати дипломатично обходите этот вопрос.
Видно, хадекам не слишком хочется ввязываться в политическую кампанию совместно с левыми. И сегодняшняя встреча не внесла никакой ясности в наши переговоры. К тому же помешала еще и полиция, явившаяся за тиражом какой-то конфискованной брошюры. Мы с Герасимом поскорей постарались выбраться из ловушки, в которую случайно попали. На радостях, забежали в харчевню возле Рыбного рынка да выпили по кружке пива — хоть я и не люблю этого напитка. Помню, когда-то меня впервые угостил им Гавэнда — торговец лесом, я его возил в Мядель,— и оно мне показалось таким невкусным, что я едва допил свою кружку. А угостил он меня за то, что я не рассказал мядельским старикам евреям, что он ест свинину и, когда бывает у нас, столуется вместе со всеми. Гавэнда тогда похвалил меня, обозвав своих единоверцев талмудистами и хасидскими дураками.
Что-то не хотелось возвращаться домой, и я пошел, петляя, по опустевшим переулкам. Ночью город кажется другим — таинственным, незнакомым. Вместо прохожих только тени — громадные, прихотливые, фантастические. Одни молчаливо следят за тобой, другие стараются тебя задержать, третьи сами испуганно жмутся в плотно закрытых подъездах и воротах…
24 марта
Трагедия в Кракове: полиция расстреляла демонстрацию рабочих «Семперита».
Сегодня должен встретиться с Павликом. Он, наверно, знает больше о кровавом событии, которое разыгралось не в каких-то «окоммунистиченных кресах», а под стенами старого Вавеля, Сукениц, Барбакана, в древней столице коренной Польши, в одной из цитаделей современной реакции. Выступление краковских рабочих сильней, чем набат костела Святой Марии, прозвучит во всех уголках страны, призывая народные массы к борьбе против санационного фашизма.
В одной из правительственных газет встретил интересный curiosum: появились «поляки иудейского и православного вероисповедания...»
Какое новое и гениальное решение национального вопроса!
Путрамент подарил мне свою книгу — «Структура новелл Пруса», только что вышедшую из печати.
Нужно будет у П. Сергиевича узнать, кто такая А. Рамярова. Видел я несколько репродукций с ее картин — они произвели на меня очень сильное впечатление. Все они написаны на наши белорусские темы. В Париже, Лондоне, Брюсселе выставки ее картин пользовались большим успехом.
25 марта
Начался процесс так называемой «Малой громады». Не знаю, удастся ли мне на него попасть: в зал заседаний суда вход только по пропускам. Да и Павлик не советует попадаться на глаза прокурору Петровскому и своре его помощников.
Лю вызвана на процесс свидетелем. Хорошо, что вовремя успела приехать из Варшавы.
Какой-то каменный покой на улицах. На другой стороне Вилии — сосны, затянутые густым туманом.
Вечером сел за стихотворение, которое вот уж какой день не могу закончить.
Как бы не забыть, когда буду дома, записать со слов бабки легенду про микасецкую Черную гору.
Записываю рифмы: непрошеный — горошины; в саду мы — думы; белое — бегает; зеленого шартреза — марсельеза — железо; сам в рай — самурай… Когда-нибудь, может, эти рифмозаготовки пригодятся мне или моим потомкам, если последние не откажутся от рифмованной поэзии.
Все эти дни живу по программе Плутарха, который советовал душу тренировать горем, а желудок — голодом. Признаться, программа не очень привлекательная...
5 апреля
В последние дни по всему Вильно прошла волна обысков и арестов. Еду в Варшаву. Взял с собой в дорогу интересную повесть И. Рота. Он, кажется, до конца своей жизни оставался заядлым католиком и монархистом. Сосед мой по купе — какой-то пожилой корпорант, видимо один из тех самых вечных студентов,— увидев у меня книгу знакомого и, может, близкого ему по духу автора, начал рассказывать, как он познакомился в Австрии с родственницей Рота… Не доезжая Ново-Вилейки подсоседился к нам цыган — загорелый, плечистый.
Почему-то пришли на память строчки Рембо:
Юнец не любил бога, а только людей черных…
В сумерки начал сыпать снег.
Варшава встретила меня такой непогодью, что я вынужден был забежать в первую попавшуюся чайную, чтоб немного согреться. Потом долго блуждал по городу в поисках ночлега. Ко всему еще забастовали трамвайщики. Только благодаря своим выносливым, тренированным ногам мне удалось несколько раз обойти Прагу, Старый город, Жалибож. Может, поэтому мне и не понравилась Варшава. Дождь, ветер, грязь. Да и я, во избежание нежелательных встреч, ходил больше по закоулкам предместий и не видел самых красивых кварталов. Вечером, когда встретился с С. на Черняховской, ноги мои ныли, как после перехода из Лукишек в Пильковщину. Жаль, что не мог встретиться с Лю, хоть несколько раз и проходил мимо ее дома. Ночевал у сапожника К. Комнатка ветхая, неуютная. Еще хуже моей конуры на Снеговой улице. Чтоб скорее заснуть, начал складывать в памяти стихи: «В Вальпарайсо — долине райской…» А что дальше? Дальше — надо бы увидеть Вальпарайсо.
Непрерывно за окном гремят машины.
6 апреля
Делегация наша состоит из трех человек. От имени молодежи Гродненщины мы передали в редакцию «Работника» мемориал о зверствах полиции, о пытках, издевательствах, которым подвергались люди, добивавшиеся открытия белорусских школ. Посетили посла сейма Дюбуа [16]. Он пообещал нам помочь опубликовать наши материалы в газете. Дюбуа я когда-то раньше видел на одном из первомайских митингов в Вильно, слышал его пламенное выступление в Малом городском зале. Сейчас, может быть потому, что он сидел за своим рабочим столом, он показался мне меньше ростом, не таким богатырем, каким я его запомнил на трибуне. Ему, видимо, было приятно, когда я, прощаясь, напомнил о митинге в Вильно и о том, какое незабываемое впечатление на всех присутствующих произвело его выступление.