От Дюбуа мы направились в Лигу защиты прав человека и гражданина, к Андрею Стругу. Но Струг был болен, и мы не смогли с ним встретиться. А жаль, Струг мог серьезно помочь нам в нашей миссии. А мне, помимо всего, просто хотелось повидать его, одного из виднейших современных польских писателей, человека, всегда мужественно выступавшего против расизма и антисемитизма, против социальной несправедливости и Березы Картузской, смело добивавшегося амнистии для политзаключенных и упразднения цензуры. Он даже свою денежную премию города Лодзи отдал на развитие рабочей прессы.
Перед поездкой я прочел его эпопею «Желтый крест». А. Струг — необыкновенно интересная и колоритная фигура на современном польском Парнасе.
Расставшись со своими друзьями, я один пошел бродить по Варшаве. Где я только сегодня не побывал! Даже возле понурых стен Павьяка [17], у цитадели, около памятника Шопену…
Вечером на Черняховской в фотоателье я встретился с Д. Рассказал ему о наших делах. Разговорились. Он, оказывается, хорошо знал Сергея Притыцкого.
7 апреля
Купил билет на поезд Варшава — Вильно. До отхода поезда уйма времени. Снова пошел знакомиться с городом. Маршалковская вывела меня к Саксонскому саду. Неожиданно очутился возле памятника Понятовскому, у которого, как писал Маяковский, в правой руке — меч, направленный на восток. Обошел я вокруг него раза три. Небо было затянуто тучами, поэтому я не смог удостовериться, где тот восток, которому грозит этот наполеоновский маршал. Помню, я когда-то учил в школе, как отважно он сражался и трагически погиб, успев перед смертью, как все герои, произнести, специально для всех хрестоматий и учебников истории, крылатые слова: «Бог мне доверил честь поляков, только ему я ее и отдам!» Может, и я что-то в подобном же высоком стиле ответил бы маршалу, но дождь вынудил меня укрыться под крышей Захенты, где впервые на выставке «Черное и белое» я увидел Матейку, Холминского, Коссака и какую-то символическую картину «Падающая звезда». Сквозь тьму космоса летит женщина, а в ее развевающихся волосах — звезда.
В купе ехал один. Пока листал странички праздничного номера «Илюстрованого курьера цодзенного», настала полночь. Наверно, я немного вздремнул, потому что не услышал, когда в соседнее купе сели два полицейских и арестованный. Увидел их, только когда контролер стал проверять билеты. Пассажиры интересовались: кого везут, куда? Но вход в купе плотно загораживала широкоплечая фигура полицейского с номером 1545 на фуражке, и я, проходя мимо, смог только увидеть тяжелые крестьянские сапоги и узловатые, в кандалах руки арестованного, что, словно два полушария земли, лежали на его коленях.
Вспомнил свое такое же «путешествие под эскортом» из Глубокого в Вильно весной 1933 года. Только ехал я туда в переполненном пассажирском вагоне, и, как полицейские ни старались меня изолировать, многие, узнав, что я «политический», предлагали мне свои папиросы и хлеб…
А ночь тянется медленно — промозглая, темная.
Поезд, видно, идет под уклон. Перестук колес все учащается, темп его сливается с ритмом сердца.
8 апреля
Вернувшись из редакции «Нашей воли», застал письмо от родителей. Что-то часто мне стали сниться все мои домашние, хата, пасека деда со стояком [18], похожим на лесовика, даже камни в Жуко́ве. Многим наш уголок кажется глухим. И правда, до нас с опозданием доходят вести из большого мира, некоторые и совсем не доходят. А кроме того, когда работаешь на земле — сам начинаешь думать, что нет более важных сведений, чем сведения о погоде и урожае, ими дорожишь пуще всего. С большим опозданием узнают пильковщане об изменениях в составе правительства, баталиях в сейме, о разных законах… Одни только вести о новых налогах — хоть и плохие у нас дороги, хоть паводки часто размывают гати и сносят мосты и кладки — приходят сразу. Что и говорить — глухой уголок. За лето даже куры до того одичают, что и ночуют, и несутся в лесу, в кустах… Но нигде я себя так хорошо не чувствовал, как дома, со своими мыслями, похожими на шумную, говорливую ярмарочную толпу. Они никогда и нигде меня не оставляют. С ними даже в одиночной камере Лукишек я не был одинок.
Договорились с Путраментом вечером встретиться в студенческом интернате на улице Бакшта. Я ему прочел несколько своих последних стихотворений. Одно из них он взял, чтобы перевести на польский язык. Возвращаясь домой, зашли с ним в молочную Гайбера, что разместилась в подвале на улице Мицкевича, и съели по миске кислого молока с горячей, рассыпчатой картошкой.
В «Гелиосе» новый фильм Ч. Чаплина «Новые времена». Народу — не пробиться.
9 апреля
Сейчас в виленских литературных кругах идут споры: как писать и о чем писать? Последний вопрос для меня ясен, а вот как писать — об этом надо серьезно подумать.
Михась Василек, начитавшись «молодняковцев», пробует на новый лад: «Скалит солнце зубы над деревнею, покатившись желтым смехом…» Я как-то упрекнул его за подражание не слишком надежным образцам, но один из критиков взял его под защиту. Правда, и мне когда-то нравились такие стихи. Я был в восторге от строчек Александровича, в которых поэт говорил солнцу: «Лучше — не надо со мной на ножах»,— и с завистью думал: «Вот черт! И нужно же так сказать!»
Читаю Э. Киша. Нравится мне его острое и боевое перо. Киш вывел репортаж с газетных задворок, из подвальных помещений на широкую улицу литературы. Страницы его книг заполнены не только интересным фактическим материалом — это есть и у других, но и кипучей энергией, которая подхватывает тебя, как стремительное течение реки. Завтра обещали мне товарищи достать новые вещи Э. Синклера — писателя «необыкновенно чуткого к человеческим слезам, поту и крови» (Джек Лондон). «Джимми Хиггинса» все мы читали, как революционное воззвание. На эту книгу в библиотеке Товарищества белорусской школы всегда была очередь.
10 апреля
Думал, что встречусь с П., но он почему-то не пришел. Пока ждал его, прочел небольшой сборничек П. Труса «Стихи» (1926). Многие у нас увлекаются его произведениями, а мне они кажутся многословными, неглубокими. Некоторые его стихи слишком густо затканы орнаментом — такое и не на всяком полотенце над иконой увидишь.
В голубом просторе, в темно-синем море,
Угасали звезды, меркло их мерцанье,
Солнце поднималось из-за леса-бора,
Блеск их растопило розовою ранью…
Хотя я и сам не могу еще выбраться из тенет подобной «красивости», все же начинаю уже ее воспринимать как пародию па истинную поэзию.
Обещал для «Белорусской летописи» написать статью о П. Трусе, но, видимо, откажусь — кто ж захочет печатать мои еретичные мысли и начинать баталию со всеми присяжными критиками.
Поэзия наша все еще развивается в какой-то самоизоляции от всех современных авангардистских направлений, уже отказавшихся от старых рифм, назойливой мелодичности, канонической логики развития образов. Нужно мне ознакомиться с творчеством Пайпера. Многие виленские польские поэты носятся с ним как с писаной торбой. Меня интересует не подражание образцам, а то новое, что открывают авангардисты. Потому что, в конце концов, от этого зависит жизнеспособность любого направления в литературе, в искусстве, в музыке. Одно мне ясно — представители авангарда слишком мало уделяют внимания идейной стороне творчества. Может быть, особенности исторического развития Белоруссии сделали нас такими «ограниченными», но в нашем представлении подлинно авангардная литература должна быть прежде всего революционной.
С. дал мне «Стежки-дорожки» Зарецкого. Домой вернулся поздно. Долго под лай собак стучался в дверь, пока Сашка, проснувшись, не открыл мне. На столе лежала записка от Л., который только что, выйдя из тюрьмы, заходил проведать меня. Жалел, что не смог дождаться — спешил на поезд. Передавал привет от товарищей, которые еще оставались в цитадели Святого Креста. Кто там остался из моих друзей? И нужно ж мне было опоздать! Столько времени не виделись и сегодня вот разминулись. Идти на вокзал искать его — поздно, уже второй час ночи. И поезд на Гродно давно уже отошел.
19 апреля
Улицы Львова снова окрасила кровь рабочих, в которых стреляла полиция: восемь человек убитых, около ста раненых… Набросал стихотворение «Венок», посвященное этим трагическим событиям, для «Нашей воли».
Виделся с литовскими товарищами. Рассказывали, что польское правительство приступило к ликвидации всех культурно-просветительных организаций. То же самое происходит и у нас.
…Ой, была бы я кукушкой
И умела куковать,
В белый свет бы полетела
Отца с матерью искать…
Все собираюсь записать у мамы эту песню, а у бабки выяснить, как это она без всяких логарифмических таблиц умудряется на несколько лет вперед вычислить, когда и в какой день будет любой праздник. И отец мой от нее не отстает. Бывает, дед у них спросит: «Так на какой день Петро? А Илья?» Как начнут за столом высчитывать — я только диву даюсь.
Сегодня чуть ли не весь день сидел над старыми стихотворениями — выправлял, сокращал, дорабатывал, хотя на старые стихи и жалко тратить время. Сколько еще ждет новых тем, сколько в алфавите поэзии пропущено мною букв! Нужно работать и работать — чтобы как можно скорей стать независимым и самостоятельным.
Читаю В. Броневского «Ветряки», «Три залпа». Нравятся мне эти его мятежные и суровые стихи. Вообще в поэзии мне нравится все то, что я еще не в силах сделать сам.
Вечереет. Пришла с работы дочка хозяйки — Оля, она работает в парикмахерской, а следом — ее подружка, продавщица галантерейного магазина. Девушки собираются в кино на какой-то старый фильм с их любимым артистом — Рудольфо Валентино. Вместе с ними идет и их гостья — красивая шляхтянка из-под Смаргон. Мы с Сашкой прямо обалдели от удивления, увидев эту деревенскую красавицу. Она, кажется, собирается замуж.
В Вильно приехала, чтобы купить себе кое-что для свадьбы.
25 апреля
Отнес в «Нашу волю» перевод с польского языка на белорусский письма Ромена Роллана об антисемитизме. «...О ты, Польша Мицкевича, которая сама так много терпела, ты не имеешь права причинять боль…»