20 июня
Рильке считал бесталанным того автора, чье произведение написано языком, трудным для чтения. Тогда как же быть с Достоевским?
Сегодня И., отстаивая свою аполитичность, сослался на стихотворение какого-то Ю. Эйсланда о птичке, которая на вопрос: на левой ли она иль на правой стороне? — ответила, что она — в выси, по-над партиями.
Трижды заходил к Д. и не заставал его дома. На один из моих звонков из соседних дверей вышел мальчик, посмотрел на меня и заявил: «Мамы нет. Только я с Тубиком дома».
Принялся за газеты, но вынужден был их отложить. Как-то не мог собраться с мыслями. Видно, грипп добрался и до меня. Нужно было б купить несколько порошков от головной боли. В прошлую войну в семье моего задубенского деда за одну неделю этот проклятый грипп, который тогда называли «испанкой», семь человек отправил на кладбище. Остался в живых только дядя Игнат, хотя и он едва не отправился к месту вечного отдыха.
Нигде не могу найти (для Герасима), какой процент шляхты был на наших землях. Справлялся у историком но и они называют приблизительную цифру — 10-15 процентов. Неужели столько было этой саранчи? Аж страшно подумать, сколько над мужицкой шеей стояло надсмотрщиков!
На столе письмо от М. Василька. Жалуется Михась на бесхлебицу, вынужденный пост, нужду.
С запада, освещая свой путь молнией, надвигается туча.
Пришла хозяйка. Рассказывает, как возле рынка подрались пьяные извозчики.
24 июня
Спасаясь от дождя, забежал в костел Святого Якуба как раз в тот час, когда ксендз произносил проповедь. Сначала, поглощенный разглядыванием алтаря и образов святых, я не прислушивался к голосу, что все сильней и сильней гремел с амвона, но потом — дождь не переставал — я был вынужден выслушать проповедь до конца. Признаться, никогда еще мне не приходилось слышать такой дикой проповеди типичного мракобеса в сутане. Говоря о падении морали, веры в бога и католическую державу, которой покровительствует сама матка боска, он призывал всеми средствами и силой бороться против вольнодумцев, масонов и коммунистов. Святейший бичевал равнодушных и так называемых толерантов, соглашателей, стоящих в стороне от борьбы за святое дело. «Такие неразумные люди,— говорил он с возмущением,— чаще всего становятся мостками, по которым легче всего в души других верующих прокрадываются сначала грешные мысли, потом — искушения и, наконец,— сам дьявол…»
Вместе с толпой я вышел из костела и пошел берегом Вилии. Грозовой дождь смыл пыль, освежил воздух и зелень деревьев. Стало легче дышать. В библиотеке Врублевских П. дал мне просмотреть последние новинки советской белорусской литературы. От него же узнал, что в Вильно приезжал Я. Ивашкевич, выступал с чтением стихов. Жалею, что не смог его послушать, хотя поэзия его мне кажется какой-то «мраморной», стилизованной и беспощадно совершенной по форме.
6 июля
На Нобелевскую премию мира выдвинут Карл Осецкий. Только никто не знает, в каком лагере держат его фашисты и даже жив ли он. Об Осецком в девятнадцатом номере «Сигналов» напечатана интересная статья австрийской поэтессы Виндобаненсис. А в сноске сообщается скандальный факт: Союз польских писателей отказался поддержать эту кандидатуру. Мы могли бы поучиться у Данте, как писать о современном аде, а у Мицкевича — как бороться с создателями этого ада. Интересно, что до последнего времени у нас популяризировались и переводились произведения посредственных поэтов, а не этих гигантов.
10 июля
Из Вильно в туристское путешествие по Новогрудчине на семь — десять дней выезжает группа белорусских студентов. Группа создается из людей с разными политическими взглядами; едут они, по всей вероятности, не только с краеведческими, но и с пропагандистскими целями. Павлик советует и мне отправиться в этот поход. «Из наших,— сказал он,— будет там еще один очень симпатичный товарищ — К., студент православной духовной академии. Вдвоем вам будет веселее…» Я охотно согласился, потому что хотелось побывать на родине двух Мицкевичей [21] и еще раз посетить знакомые места, где много было у меня закадычных друзей — по школе, по совместной работе, по тяжелым этапным дорогам.
12 июля
Валевка — сборный пункт всех участников нашего туристского похода. Дорога, которой мы шли из Новогрудка, тянулась среди пригорков и лесных опушек. Они долго скрывали от нашего взора и это живописное село. Оно неожиданно возникло перед нами только тогда, когда мы почти вплотную приблизились к его огородам, садам, хатам. День был праздничный, погожий, жаркий. На улице — толпа, лошади, телеги. А надо всем густой тяжелый гул церковных колоколов. Не в силах подняться выше обступивших Валевку холмов и разлиться по дали полей, он кружил и кружил на одном месте.
Отсюда до Свитязи — рукой подать. Но нам пришлось немного задержаться, потому что едва успела собраться у церкви вся наша туристская группа, как явилась полиция. Началась проверка документов. Думал, что задержат, но все обошлось мирно. Записали только мою фамилию и еще двух или трех студентов да спросили, куда направляемся. Словно не известно это им было из белорусских газет, писавших о нашем туристском походе.
Не предвидел певец этой земли, когда писал:
Кто б ни был ты, путник, в какую бы пору
Ни ехал ты через Плужины —
Коня придержи среди темного бора,
Чтоб дивную видеть картину… [23]
что сегодня, если бы и не захотел, каждого, даже его самого, задержала бы полиция и проверила бы документы.
13 июля
Дорога, спускаясь в низину, чуть не сбежала в волны Свитязи. Только в последнюю минуту, заглянув в глубь озера с тенями дубов, ольхи и берез, вздрогнув от испуга и восхищения, круто свернула в сторону. Но и убегая, она то и дело оглядывалась на озеро, таким оно было привлекательным в сиянии солнца, в своей тихой утренней задумчивости. Я прилег на берегу и начал что-то царапать в своей неизменной тетрадке; ничего у меня не получалось, и я, почувствовав всю неуместность своих литературных занятий в эту минуту, бросил писать и стал просто смотреть на волны и тростник, на небо и облака, словно на это можно было насмотреться на всю жизнь.
14 июля
Идем на Ворончу, на Цырин. Идем уставшие, невыспавшиеся, Вчера в Плужанах, где останавливались на ночлег, встретились с местными хлопцами и девчатами и проговорили с ними почти до самого рассвета. Они дали мне с десяток адресов. Вернувшись в Вильно, пошлю им наши газеты, книги. Записал несколько народных песен, частушек. Ребята жалели, что мы только на одну ночь остановились в Плужанах и они не успели с нами поговорить обо всем, что их интересует и тревожит. Особенно они жаловались на беспросветность своей жизни. После ликвидации «Громады» — все под запретом, вплоть до кружкой Товарищества белорусской школы. Чтобы постанннть в каком-нибудь сарае уже надоевший всем «Микитин лапоть», нужно раз двадцать сходить в гмину [24] или даже и Новогрудок за разрешением.
За всю дорогу нам повстречались только три подводы. На одной — какой-то усатый дядька в синей конфедератке с маленьким блестящим козырьком вез сколоченную из горбылей клетку, в каких обычно возят на ярмарку продавать свиней; на другой, подскакивая на колдобинах, возвышался целый стог пахучего сена; на третьей — семья цыган. Цыгане долго оглядывались на нае. Наверно, поразили мы их своим необычным видом и пестрим составом всей нашей компании, которая, растянувшись на километр, брела по обочине.
15 июля
С короткими остановками прошли Долматовщину, Турец, Еремичи и вышли на живописный берег Немана.
В дороге разгорелись споры по поводу Народного фронта в Польше и участия в нем национальных меньшинств, о роли искусства и литературы в жизни... Больше всего удивило наших идейных противников то, что студент духовной академии К. стоял в споре на стороне левых и показал себя глубоким знатоком марксистской философии и литературы, чем не могли похвастаться оппоненты. Как Павлику удалось найти этого долговязого, точно шест, и необыкновенно интересного человека? На одном из привалов К. признался мне, что в духовную академию он подался потому, что в университете ему не на что было бы учиться, а тут дали стипендию и помогли немного подлечить чахотку — болезнь, которая мучит его уже несколько лет. И правда — вид у К. был неважнецкий. Каждую ночь кашель долго не давал ему уснуть. Он даже не пошел с нами купаться, хотя было жарко и все мы уговаривали его окунуться в прохладные воды Немана.
Так вот он, наш красавец Неман, воспетый в стольких песнях, легендах, сказаниях! И я часто его вспоминал, хоть только сегодня впервые смог с ним «легально» и по-настоящему познакомиться! Хорошо, что до самых Щорсов дорога будет идти по его берегу, потому что так хотелось бы полюбоваться им и при солнце, и при звездах, и на рассвете, и в сумерки.
17 июля
Только к самому полудню добрались мы до первых перелесков, которыми начинается Налибокская пуща. Она незаметно втягивала нас в свою все более густую тень, зеленую глубину и тишину. Мы и оглянуться не успели, как исчезло небо и над нами сомкнулись дремучие кроны мачтовых сосен. Правда, лесные дебри скоро кончились и неожиданно возникли просеки — одна, вторая, третья. И так до самой Кромани. Мы все, пораженные, будто по кладбищу, молча шли через эти вырубленные делянки. И больно, и обидно было смотреть на следы варварского истребления величественной пущи; только вокруг озера — чтобы не обмелело — было оставлено немного нетронутого леса.
Под вечер мы остановились возле усадьбы лесника и попросились на ночлег. Лесник довольно гостеприимно встретил нас, даже разрешил воспользоваться его лодкой. Пока некоторые из наших спутников устраивались на сеновале, готовили ужин, мы выехали на озеро. Возле тростников заметили нескольких диких уток. Они даже не взлетели, когда мы совсем вплотную подплыли к ним, а только нырнули и выплыли по другую сторону нашей лодки. И так повторялось несколько раз, пока нам не наскучило гоняться за ними.