Утром забежал ко мне на несколько минут Янка Потапович. Бледный, худой, одежда пропахла сыростью острожных стен. Сказал, что нажил в Лукишках язву желудка. И все же тюрьма его не сломила. Остался таким, каким был,— бодрым, неугомонным. Готов снова приступить к работе. Вспомнили нашу первую встречу в Лукишках. Прочитал он мне по памяти несколько своих тюремных стихотворений. Стихи были значительно лучше тех, что печатались когда-то на «Литературной странице». Обещал прислать их в «Белорусскую летопись». Я его проводил на вокзал. Договорились поддерживать связь, переписываться.
Вернувшись домой, взялся — в третий раз — наново писать пятую часть «Нарочи», с которой никак не могу справиться. Все прежние варианты — скучные и банальные.
26 сентября
Поганое настроение. Не пишется, повторяюсь. Сижу над сборником причитаний, составленным Шейном. Столько в них тяжелого, жуткого, что читать страшно. Вспомнилась наша пильковская плакальщица Тэкля Колбун. Она не только в своей деревне, но и в соседних оплакивала покойников. Сколько можно было записать причитаний — и по старым и по малым, по девчатам и хлопцам! Сколько в ее импровизациях было поэзии и трагизма, навеянного былой жизнью умершего, подсказанного обстановкой быта его осиротевшей семьи! Все она умела учесть, ничего не забыть, обо всем вспомнить. На похоронах пастуха Данилки, перечисляя его заслуги, вспомнила, как он хорошо играл на дуде, какие прекрасные плел лапти, корзины, мастерил жалейки, не забыла упомянуть, что он оставил не подготовленной к зиме свою хату и бедное, батрацкое наследство, которое теперь его дети будут делить:
А кто ж, мой Данилушка,
Натаскает полешек для печки,
Обогреет в хате лежаночку,
Позатыкает все дырочки
И в сенях, и в красном углу?
А кто же помирит деточек,
Когда начнут они ссориться,
Деля твою сумку пастушью,
Твой старенький кнут-плетеночку,
Десять пар лапоточков лыковых,
Песню трубы-берестяночки,
Корочку хлеба черствого,
Долюшку незавидную?..
Жалко, что, когда я там был, я не смог записать ее причитаний по нашему соседу Матвею Езупову, причитаний, которые длились всю ночь; или ее причитаний по моему дяде Тихону. О нем и сейчас еще вспоминают пильковщане.
27 сентября
Узнал от хозяйки, что заходил Михась Машара. Жаль, что мы разминулись. Хоть бы сказал, где его искать, у кого он остановился.
После закрытия «Нашей воли» все мы себя чувствуем как без рук. Целый вечер втроем — Павлик, Бурсевич и я — думали над тем, как бы снова начать издание своей газеты, как бы не растерять связи, адреса подписчиков «Нашей воли» и ее сотрудников. Павлик предлагает редактором новой газеты товарища К., с которым я познакомился во время туристского похода по Новогрудчине. Есть надежда, что его, воспитанника духовной академии, городская управа утвердит редактором. Только б скорее можно было приняться за работу!
30 сентября
Отмечался день рождения Машары. Я не был на этом торжестве. Оно отмечалось, кажется, в тесном хадекском кругу. Слышал только, что Машара здорово переругался с организаторами этого вечера, а в редактора «Колосьев» запустил пустой бутылкой — полную бутылку белорус не швырнет. Еще не знаю, что вызвало эту бурную ссору. При встрече спрошу у самого юбиляра, но пока не могу его нигде поймать.
20 октября
Настроение с каждым днем ухудшается…
Сегодня читал в Студенческом союзе свои стихи, а на прошлой неделе — в Обществе белорусской словесности фрагменты из четвертой и пятой частей «Нарочи».
23 октября
Вчера в десять часов вечера приходил полицейский, вручил мне повестку — как поднадзорному мне нужно явиться в следственный отдел… У меня уже есть две повестки: одна на сегодня, вторая на 24 октября. Все таскают меня за сборник. Принялся читать Дж. Лондона. Переписал стихи, с которыми обещал выступить на студенческом вечере. А может быть, еще и не придется выступать: черт знает, чем могут кончиться эти непрерывные вызовы на допросы.
24 октября
Более трех часов продержали в следственном отделе на Святоянской улице. Все по поводу моего сборника и изъятого стихотворения в газете «Наша воля». Признаться, объяснения относительно стихотворения я давал смехотворные. Стихотворение призывало к революционной борьбе, а я объяснял, что речь там идет о борьбе за школу на родном языке, поскольку этот вопрос был одним из тех, что и так не сходил со страниц «Нашей воли».
На литературных встречах в редакции «Колосья» начали обсуждать устав будущего Союза писателей. Боюсь только, что нам не дадут разрешения легализовать организацию, в которой девяносто процентов членов — бывшие заключенные и люди, которые и сейчас за тюремными решетками или проволокой Березы. Может, нужно было бы подумать на всякий случай об организации отделения национальных меньшинств при Союзе польских писателей в Вильно. Тут могли бы мы заручиться помощью многих известных польских писателей и людей близких нам среди литовцев, евреев.
Вечером был на обсуждении «Первых зерняток» Павловича. По-хамски вели себя деятели из «Родного края», «хозяйчик» Янка Станкевич, Станислав Станкевич и компания, которые под видом «благожелательной» критики старались скомпрометировать автора этого так необходимого белорусским детям учебника, а заодно и все, что делается сейчас совместными усилиями на ниве просвещения и культуры.
Завтра вместе с бывшим редактором «Нашей воли» В. Склубовским пойдем на совещание к адвокату Заштовт-Сукеницкой, которая согласилась выступить на суде защитником по делу «Нашей воли».
25 октября
Был под Ново-Вилейкой с Павликом, который познакомил меня с Шурой. Занятная и довольно красивая девчина. Хорошо знает русский язык. Наверно, из семьи староверов, которых и в Вильно и в окрестностях живет много. Павлик рассказал, что родители выдают ее замуж за гминного писаря или секретаря, хоть она его и не любит. Вот еще один из вариантов старой как мир истории.
Долго мы вместе бродили по густым порослям вереска, по пригоркам, устланным густым листопадом, по живописному берегу Вилейки.
Павлик прочел нам целую лекцию о международном положении. Он собирается на некоторое время уехать из Вильно. Прощаясь, наказал мне до самого его приезда держать связь с Шурой, хотя с родителями ее знакомиться почему-то не советовал.
У Павлика есть необыкновенная способность в любом окружении обживаться и находить нужных людей. А я, хоть и лучше знаю город и дольше в нем живу, но, наверно, не насчитаю стольких знакомых,
26 октября
На столе — два незаконченных стихотворения: «А в бору, бору…» и «Утром рано, за плетнями…»
С дядей Рыгором заходили к композитору К. Галковскому. Нужно написать слова для кантаты. Не уверен, что мне это удастся, потому что ни у моих заказчиков, ни у меня самого нет еще ясного понимания идеи этого произведения. Хозяин угостил нас чаем. Интересный человек и выдающийся преподаватель. Помню его еще с времени моей учебы в гимназии имени А. С. Пушкина. Он читал нам лекции по дикции, мне это потом очень пригодилось, когда я начал выступать на вечерах с чтением своих стихов. Половину комнаты, в которой работает Галковский, занимает рояль, вторую половину — рабочий стол и скамьи, заваленные книгами и нотами, на стенах — портреты композиторов, среди них выделяется громадный портрет его любимого учителя — Чайковского.
31 октября
Эту неделю живу без денег. Вспоминаю старый анекдот про цыгана, который приучал свою кобылу не есть Придется написать домой, попросить помощи. Хотелось бы до Нового года закончить «Нарочь» и взяться за новый сборник стихов.
10 ноября
На минуту забежал ко мне Макар [25], чтоб забрать свое пальто, которое неделю тому назад оставил у меня Что-то очень плохо он выглядит. Может, заболел? Просил связать его с Павликом. Почему-то он интересовался судьбой Бондарчука, которого спасли рыбаки, а потом наши ребята переправили через границу. Хотел угостить его чаем, но он отказался. Ушел какой-то встревоженный, грустный. Когда я рассказал обо всем этом Павлику, тот был очень недоволен тем, что Макар днем появляется в городе и заходит на наши легальные квартиры. Я не расспрашивал, в чем дело. Но, видимо, с Макаром случилось что-то серьезное.
Вечером был в Заречье у Нины Тарас и Зины Евтуховской. Думал, встречу у них Бурсевича или Ксеню Федосюк, мне надо было с ними повидаться. Но оба они уже больше недели сюда не показывались. На час, наверно, задержался у девчат. Положение их, хоть они и не признаются, просто трагическое: ни работы, ни денег, ни хлеба. Павлик и Гриша стараются им помочь. Нина, видно, в последнее время много работает над своими стихами. Пишет все лучше и лучше. Не хватает ей веры в свои силы и способности. Но в таких условиях можно извериться во всем, а она все же пишет, и в стихах ее живет вера в будущее.
На Замковой на стенде просмотрел газету «Слово», особенно внимательно — вести с испанского фронта.
11 ноября
День — без особых происшествий, если не считать моих одиноких вылазок в нерешенные темы. Да ведь и те, что решены, решены поверхностно, скороспело. Поэтому так часто меняем свои взгляды на многие события — и прошлые, и современные. Главное — научились же все это каждый раз убедительно и логично обосновывать!
Как-то быстро сегодня начинает смеркаться.
Две строки из Булата Ишимгулева, которые думаю взять эпиграфом для своего стихотворения:
Імя яго, нібы сонца ўначы,
Імя яго, як паўстанне, гучыць…
Со стороны бойни и фабрики фанеры целый день тянет горько-сладковатым запахом, от которого задыхается все предместье Волчья Лапа.
В голову лезут какие-то нелепые образы. «Взял змею, что грелась на дороге, и пошел, опираясь на нее…» «Только литавры очей наших били тревогу…» Последняя строка могла быть заключительной в каком-то лирично-романтическом стихотворении.