Сквозь туман, как сквозь сон, начал падать комками снег.
4 февраля
С увлечением прочел в «Сигналах» фрагменты блестяще написанной Г. Дембинским большой статьи о Шиллере. Потом пошел к дяде Рыгору, занес ему материалы для «Белорусской летописи». Застал у него нескольких гимназистов, по-видимому его земляков, потому что все они говорили с заметным пружанским акцентом.
День творческих неудач: все, что написал, пришлось забраковать. Мне кажется, время сельской идиллической поэзии безвозвратно прошло, хотя многие у нас еще ею увлекаются. Даже фольклор — неповторимое явление прошлых эпох. Нужно искать и искать новые формы. Мы все забываем, что без открытий не может быть современной поэзии, и пока что ходим, держась за костыли старых традиций, представлений, вкусов, глухие к крику новых дней в каждой наступающей неделе, новых месяцев — в году.
В музейной библиотеке взял разные словари, сейчас целыми днями и ночами читаю. Некоторые слова, которые до этого времени не употреблял, выписываю. Когда-нибудь пригодятся. Даже страх взял — с каким ограниченным и бедным словарным багажом отправился я на Парнас!
13 февраля
Написал несколько коротких сатирических стихотворений, которые хочу прочитать на вечере в Студенческом союзе.
Без «свидетельства морали»
Он покинул белый свет.
На могиле написали:
«Белорус… поэт…»
Не достиг он того света,
Как полиция пришла
И покойнику-поэту
В суд повестку принесла.
Прокурорскою десницей
В них предписано, чтоб ЭМ
Поспешил на суд явиться
По статье 97.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Гляжу, иные жители Парнаса
Все про весну поют — в который раз.
И хочется сказать им, сладкогласым:
— Заприте, братцы, своего Пегаса,
Чтоб не сказали: «Смрад идет от вас»…
18 февраля
Заканчиваю для «Белорусской летописи» начатую еще в Отвоцке работу над переводами стихотворений Пушкина. Я должен буду их читать на вечере, посвященном столетию со дня смерти одного из самых любимых всеми нами поэтов. Переводы не получаются так, как хотелось бы. Простота гениального пушкинского стиха — вершина, за которой, как за каждой необозрим вершиной, начинается бездна. И чтобы ее преодолеть, переводчик должен быть гигантом или иметь крылья орла.
Предполагается, что с докладом на этом вечере выступит профессор русской литературы и мой бывший учитель по гимназии В. Богданович. Раньше это был довольно известный деятель монархистского склада, бывший посол или даже бывший сенатор, бывший… бывший…
Некоторые из наших доморощенных мракобесов распространяют слухи, что и редакция «Белорусской летописи», и все мы, собирающиеся принять участие в юбилейном пушкинском вечере, делаем это «по приказу Москвы». Ихтиозавры эти не понимают, что одна из характернейших особенностей настоящей поэзии — преодоление ею всех языковых, географических и политических границ.
3 марта
Встретился с литовским скульптором Рафалом Яхимовичем. Когда-то Петр Сергие́вич затащил меня в его мастерскую. Мне тогда очень понравились многие его работы, чертовски талантливый человек! Не случайно на конкурсе проектов памятника Пилсудскому его работа была отмечена как одна из лучших. Правда, я не удержался и сказал ему, что меня удивило его участие в этом конкурсе: даже победу на нем стыдно назвать победой. Уверен, что ни Дрема, ни наш Сергиевич не взялись бы за увековечение памяти человека, рубцы от нагайки которого до сих пор на плечах народа. Он начал было объяснять, что разделяет мои мысли, но «тяжелое материальное положение» и еще несколько подобных же «но»…
Сегодня Яхимович сам хотел затащить меня в свою мастерскую и показать несколько новых своих литовских портретов. К сожалению, мне нужно было торопиться на встречу с Миколой Бурсевичем, и мы условились, что я зайду в мастерскую в ближайшее воскресенье.
После обеда заглянул в книжный магазин «Погоня», где раздобыл несколько поэтических сборников. Еще раз убедился, что стихи, которые не заставляют, читателя думать, пользуются более широкой популярностью, чем стихотворения с глубокой мыслью, подтекстом. И это, по-видимому, не только у нас.
4 марта
Переписал из «Сигналов» хорошее сатирическое стихотворение Юзефа Витлина «Молитва». Следовало бы перевести его на белорусский язык. Пусть бы и у нас поучились, как нужно писать на актуальные политические темы, умудряясь при этом не только обойти цензуру, но еще и отстегать ее.
Едва не опоздал в зал Снедецких на концерт дяди Рыгора. Сегодня выступала молодая и очень способная белорусская певица А. Чернявская.
27 марта
Утром узнал о смерти 3. Нагродского. Умер необыкновенно интересный человек, один из последних представителей поколения, о котором мы знаем только из литературы. В последний раз, когда я был у него с Путраментом, он рассказывал о своей дружбе с Ф. Богушевичем. Стихи его он, переодевшись в мужицкую одежду, часто читал на вечеринках. Показывал нам фотографии Богушевича, рукописи никому не известных произведений поэта, сохранившиеся в его архивах. Нагродский, кажется, когда-то и сам писал стихи на белорусском языке. Он вспомнил, как он помогал издавать в Кракове «Дудку» Богушевича, как он переправлял его книги через границу в Вильно, потом рассказал про «Нашу долю» и «Нашу ниву», про многих писателей и политических деятелей, с которыми встречался и вместе работал. Сейчас не могу себе простить, что сразу, придя домой, не записал его рассказы. Тогда казалось, что он не так уж тяжело болен, что мне еще удастся его увидеть, услышать продолжение его интереснейших воспоминаний… Неужели никто из белорусов никогда не поинтересовался его перепиской, альбомами, рукописями? Ушел из жизни 3. Нагродский, унеся с собой страницы биографий многих выдающихся людей, страницы истории белорусско-польских взаимосвязей. Не знаю, удастся ли когда-нибудь хоть частично восполнить эти пробелы даже самым вдумчивым и трудолюбивым нашим исследователям литературы.
29 марта
На днях случайно попал на доклад Янки Станкевича. Человек это с немалыми знаниями, завидной энергией и напористостью, но слепой от ненависти ко всему советскому, а как филолог — до того глух, что совсем не чувствует живой белорусской речи. Если бы позволили ему отреформировать ее по его рецепту, началось бы настоящее столпотворение, и мы перестали бы понимать друг друга.
Искал следы своего старого однокашника А. Бородича. Заходил к его знакомым в Литерацком переулке. Нужно будет расспросить других моих радашковских друзей,— может, они знают что-нибудь о нем.
После споров в Студенческом союзе я понял, скольким троглодитам из «Белорусского фронта» и других фашистских подворотен мы мешаем мирно переваривать пищу и спокойно жить.
В студенческой среде почему-то чувствуется какая-то апатия. Некоторые у нас, как писал А. Жид в своих «Страницах дневника», осмеливаются думать — только тихо…
Взял в библиотеке «Литературный Львов» «Скомандр» и «Околицу поэтов», «Записки» Б. Лимановского. Нигде не могу найти «Лютни Пушкина», чтобы познакомиться с тувимовским мастерством перевода. Есть произведения — к ним принадлежит и «Новая земля» Якуба Коласа,— которые в самых лучших переводах никогда не будут звучать так, как в оригинале. Видно, есть какая-то неуловимая тайна, что скрыта в самом сердце языка каждого народа.
Пришло письмо от М. Василька, написанное четким почерком, которым когда-то писали волостные и губернские писаря. Обещает прислать новые стихи для «Белорусской летописи». Много в его произведениях чувствительности, в письмах — сентиментальности, в разговоре — черных и белых красок, словно не существует других оттенков в изображении жизни. Просит прислать ему адрес С. Шемпловской. Видимо, какое-то судебное или тюремное дело. Сегодня же посылаю (Варшава, ул. Смольная, 17). Не помню только номера ее квартиры.
3 апреля
Из дома пришло известие о смерти моей бабки Ульяны. Умерла на Сороки́. Ей, кажется, было около восьмидесяти лет. Она и сама точно не знала, когда родилась, потому что никаких метрик и документов у нее никогда не было. Вот и не стало человека на земле — простого, скромного, работящего, терпеливого. Вечно она о всех беспокоилась. О таких людях не извещают ни газеты, ни радио, словно ничего достойного внимания не случилось на свете. Когда я приезжал домой, она всегда просила меня то сделать ей деревянную лопатку и крюк, чтобы мешать кисель в печи, то связать помело, то свить шнурок для ее прялки… Сколько она за свой век наткала полотен, нажала снопов, намолола хлеба, насобирала разных целебных трав, грибов, ягод… И, как могла, улаживала, смягчала все ссоры, берегла тепло семьи, чувство семьи, чтобы, как угольки на загнетке в печи, оно никогда не угасало.
Где-то возле дровяника распускается посаженная ею верба…
Хотел просмотреть «Жагары» за 1931-1934 годы с произведениями Загурского, Милоша, Буйницкого, Путрамента, но в голову ничего не лезло. Может, побродить по улицам, окунуться возле Галев в шумливую рыночную толпу или пойти на берег Вилии, послушать, как шумят ее весенние воды? Вчера был в Закрете. Как там теперь красиво! Наверно, люди вечно будут восхищаться природой, открывая в ней все новую и новую красоту.
Среди наших снобов бытует теория двух сортов искусства: одно для них, другое — «низшее» — для других. Но почему-то это «для других» всегда оказывалось чертовски живучим и наиболее долговечным.
Так и не выбрался в город. Пришел Федор Д., отсидевший два года в Каранове, как он говорил — «из-за своей шапки». Во время собрания кружка ТБШ нагрянула полиция. Чтобы дать возможность уйти некоторым товарищам от ареста, он запустил своей шапкой в лампу.
Вечереет. Перед сном перечитал статью в «Колосьях» про одного нашего «классика» и удивился: какой поэт! А потом прочел его стихи и еще больше удивился: какой критик! В литературе и искусстве постоянно происходят перемены, революции — пусть даже поют еще господствующим монархам и династиям «Долгие лета»...