репицу.
Заглянул в Белорусский музей. Когда-то М. обещала показать мне стихи поэтов «Громады» (Крыги, Левчука, Караневского, Сидоркевича, Лихтара), но в музее было много посетителей, и я, еще раз полюбовавшись слуцкими поясами, осмотрев богатейшую коллекцию древних монет, пошел домой.
Дома меня ждала работа: обещал К. на этой неделе закончить перевод на белорусский язык двух польских революционных песен: «Народ сермяжный, народ рабочий», «Хоть нас все проклинают амвоны».
Можно только удивляться, как быстро еще совсем недавние события становятся «историческими». Жаль, нет у меня фотоаппарата, а время стирает из памяти даже самые неповторимые образы,— наверно, скоро я и сам начну сомневаться, действительно ли я когда-то их видел.
Узнал, что в концлагерь Береза сосланы А. Гаврилюк и Леон Пастернак.
27 августа
Веселое у нас государство. Ночью только и слышишь: «Режь, лови, бей», а днем все преступники идут на Острую Браму молиться. В толпе, стоявшей на коленях и мостовой перед иконой матки боской, сегодня видел старого надзирателя из Лукишек — одного из самых омерзительных палачей; рассказывали, что он любил присутствовать при приведении в исполнение всех смертных приговоров.
Из магазина девоционалий [29], что пристроился к святому месту, чтоб бойчей шла торговля, какая-то бабка вынесла целую связку четок. Зачем ей столько?
В витрине комиссионного среди разного вида оленьих рогов и допотопных часов выставлен удивительный, вытканный шелком китайский пейзаж. Цена — сто двадцать злотых! Многие останавливаются, чтобы полюбоваться залитой солнцем долиной, окруженной снежными вершинами гор. Мирный пейзаж, похожий на райский уголок, никак не вяжется с моими представлениями об этой далекой горемычной стране, представлениями, которые сложились из кинофильмов, газетных сообщений о непрерывных войнах, бесчинствах империалистических захватчиков, о голоде, засухах, тайфунах.
Вспомнились строки стихотворения Эми Сяо:
…Ты слышал, как умер Фу Элин,
Как погибли Ин Фу, молодая Фын Кэн,
Как не дрогнул из них ни один…
Стихотворение это посвящено М. Горькому и было напечатано в «Правде». Я его выучил на память, потому что газету вынужден был оставить у друзей в одну из памятных для меня ночей на Долгиновском тракте, когда я возвращался с очередной подпольной встречи. Тем, что я, голодный и больной, тогда не замерз и добрался домой, я обязан, говоря высоким стилем, поэзии: всю дорогу читал вслух стихи своих любимых поэтов. И хватило мне их до самой Пильковщины.
Что-то у меня, как у Швейка, всякая мелочь вызывает воспоминания, они, в свою очередь,— ассоциации, и я незаметно удаляюсь от главной темы, забываю о событиях дня.
А день закончился довольно прозаично: получил повестку — следователь снова вызывал меня на очередной допрос.
В окна барабанят серые капли дождя.
28 августа
Не убирая раскладушки, пододвинул свой стол-табуретку и взялся за стихи. Перевожу Бруно Ясенского — «Песня машинистов».
Чертовски трудно переводить, не имея под руками хорошего белорусского словаря. А из-за отсутствия диалектных словарей просто невозможно выбрать самое близкое, самое точное слово. Все мы пишем, пользуясь очень ограниченной территорией привычной с детства речи, и поэтому, наверно, так затянулся у нас процесс формирования белорусского литературного языка. Правда, процесс этот идет непрерывно.
Вчера на базаре слышал, как разговаривали две крестьянки, раскладывая принесенные на продажу сыры, масло, грибы:
— А что, был у вас на этой неделе дождь?
— Прошел, слава богу. Да такой спорый, такой живой, аж земелька повеселела.
На плите, слышу, закипает чайник. Нужно сходить за хлебом и селедкой. А что, если сегодня пан Ётка откажется дать мне в кредит?
29 августа
На Завальной у магазина «Зингера» меня остановил Д. Я давно уже его не видел. Оказывается, он был в Каунасе, встречался там с литовскими писателями. Он с восхищением говорил о картинах Чюрлёниса, о его знаменитых циклах «Зодиак», «Сотворение мира» и других… Чюрлёнис для меня — один из наиболее загадочных художников. В какие закоулки своей души погружался этот человек, чтобы вывести на свет, показать миру эти образы-символы, образы-ключи от какой-то тайны?
До встречи с Кастусем у меня еще оставалось добрых два часа. За это время я успел обойти почти все газетные стенды. Не уверен только, что это самый дешевый способ знакомиться с прессой, потому что за несколько месяцев я, как правило, снашиваю самые крепкие подметки. В дорогу на Валокумпию взял с собою Гёте, которого, признаюсь, не особенно люблю, хотя и знаю, что он принадлежит к числу самых выдающихся поэтов мира, что на Олимпе он восседает рядом с богами и т. д. Вероятно, мне отбили охоту к его стихам в гимназии — слишком много их нужно было заучивать наизусть, разбирать, а с немецким языком жил я в полном разладе, да и свои стихи уже начинали бродить в голове и все меньше оставляли мне времени на зубрежку.
Сегодня в театре «Лютня» — балет Парнеля. Жаль, что в эти дни некогда было пойти на него.
30 августа
Вычитал последние листы корректуры своего «Журавинового цвета». В сборник включил несколько отрывков из поэмы «Нарочь», поскольку мало надежды, что ей удастся выйти отдельным изданием. Занес корректуру дяде Рыгору (он шефствует и над этим, и над вторым моим сборником) и пошел в Ново-Вилейку, где должен был встретиться с П. За городом догнал толпу деревенских молодиц. Они шли босые. В платочках и в корзинках вместе с баранками и разными гостинцами детям несли свою обувь. На Виленке возле перепада плескались в воде рыбаки.
Кто-то на извозчике обогнал меня. Лицо как будто знакомое. Где я видел этого человека? Извозчик то удалялся от меня, то плелся медленно, давая мне возможность era обогнать. Странный ездок. Может, мне лучше вернуться, хотя при мне ничего компрометирующего, кажется, нет. Только в записной книжке несколько выписанных из книг и газет цитат для своих заметок.
…Послушай, боже, своих сыновей,
Пошли нам ночку длинных ножей,—
это из эндекской молитвы.
…«Интернационалист, который признает только свой язык…»
…«Я смотрел на нее, как на первую корректуру своего сборника». Мое.
…«Я только теперь осознал, что я, бездомный бродяга, встретившись с нею, стал самым богатым человеком на свете». И это мое.
…«Перед великим поэтом станем на колени, как перед явлением редким, светлым и чудесным, но не позволим ему остаться среди нас». Выписал из Платона.
…«Паны напрасно строят тюрьмы, ставят виселицы. Там, где одни господствуют, а другие прислуживают, одни роскошествуют, а другие терпят, где одни пользуются просвещением, другие живут в темноте,— там нужда, отчаяние, месть вложат в руки человека головню, меч, топор». Слова Канарского, расстрелянного 27 февраля 1839 года царскими жандармами.
…«Сейм проституток». Слова самого Пилсудского, сказанные в 1928 году.
…«У народов, не имеющих государства, поэты часто бывали неофициальными президентами». Это снова я что-то нагородил.
…«Жижка завещал свою кожу на барабан, который бы звал в бой его сторонников». Не помню, откуда я взял эту цитату, она стоит целой поэмы.
Одним словом, ничего крамольного, кажется, нет в моих карманах.
Снова слышу за собой цокот подков.
Да, есть еще три фотографии: на одной дядя Рыгор со своим сыном Славиком и я — в вышитой белорусской рубахе, взятой напрокат у Янки Хвороста; на другой — я с М. Минковичем и его другом (сфотографировались в Бернардинском парке третьего июля, перед их отъездом из гимназии домой); на последней — «выдающийся артист», «всемирно известный бас» и т. д. и т. п. — Павел Пракапеня. Под датой — 19/VI 37 — «Извеснаму нашему беларускаму паету» и т. д. и размашистая собственноручная подпись. Ну, последняя фотография стоит всех моих документов.
Возвращаюсь назад. Следом за мной, слышу, постукивает подковами коняга того же извозчика с тем самым пассажиром — я уже даже и не стараюсь вспомнить, где я его видел. Начинает моросить дождь. Извозчик обгоняет меня. Вижу, сзади на бричке номер — 172. Дождь не перестает, а все быстрей под грохот грома, как пьяный, начинает плясать на пыльной дороге.
31 августа
Этими ночами опять в городе были обыски и аресты. События с каждым днем нарастают. Крестьянские забастовки в Центральной Польше переросли в революционные выступления. В стычках с полицией погибло много крестьян.
Какая страшная вещь щш тишина на полевых дорогах!
…Только песню разудалую теперь бы!
Может, даже эту — про последний бой…
7 сентября
С годами все больше убеждаешься, что те, кто воспевают золотое прошлое,— самые заядлые реакционеры. Сегодня поспорил с одним из таких, хотя, может быть, и не следовало бы задираться. Но меня всегда черт толкает возражать, когда другие согласно кивают бородой.
Почти весь день постился. Хорошо еще, что наскреб в кармане пятьдесят грошей. Забежал в «Бар Акатимского», где подали бигас, смахивавший больше на раствор глины. Грязно, шумно. Скрипач с каким-то отсутствующим взглядом нудно пилит смычком. И его никто не слушает, и он, кажется, сам не знает, что играет.
На смену ему вышла певица:
Танго Милонга,
Мелодия снов и мечтаний,
Сердце мое убаюкай…
Когда возвращался домой, ветер долго гнал передо мной по тротуару страницу «Вольных шуток». На столбе для афиш почему-то висит извещение о смерти какого-то инженера П. Рутковского… кавалера ордена «Virtuti Militari». Обычно такие извещения вывешивают в порталах костелов, на воротах кладбищ. Рядом с этим траурным извещением — огромный портрет кинозвезды Я. Смасарской, рекламные плакаты мыла «Пальмовива» и какой-то «Лиги морской и колониальной». Хотя, как известно, паны опоздали с захватом колоний в Азии и Африке, но свою колониальную лигу создали — в надежде, что при очередном переделе чужой земли, может, и им удастся что-нибудь прихватить. В свободное время надо как-нибудь поподробнее поинтересоваться этими рекламными столбами. Сколько тут тем и для лирики, и для сатиры!