Перелистывая в библиотеке Томаша Зана старые журналы, нашел две польские народные песни, которые там же попытался перевести. Начало первой:
Пью горелку двое суток.
Трое суток пью подряд,
Но зато меня деньжата
Никогда не тяготят.
Другая, по-видимому, из карпатского разбойничьего фольклора:
Говорили, говорили,
Что разбойника убили,
Но побили жито в поле,
А разбойничек на воле.
Среди книжных новинок нашел очень любопытный «Путеводитель по Польше». В первом томе вся Западная Белоруссия — шестнадцать карт и планы нескольких городов. Жалко, нет денег, чтобы купить этот путеводитель. Нужно посоветовать Кастусю поинтересоваться им.
30 октября
Тициан, говорят, под конец жизни хотел переделать все свои картины. А я еще не встретил у нас человека, который не обиделся бы, если ему советуют доработать рассказ или стихотворение, хотя рукописи, получаемые редакциями, за редким исключением, очень слабенькие. Стихи — зарифмованные воззвания, набор громких слов, потерявших свою боеспособность от частого повторения. Металл и тот устает от непрерывного употребления.
Виделся с В. Умный и образованный человек. Много лет жил и учился в Чехословакии, там и сейчас еще есть большая белорусская колония. Он встречается со многими чешскими и словацкими писателями. Был знаком с Купалой, Чаротом, Гартным… Целый вечер читал мне наизусть стихи Станислава Неймана, который показался мне очень риторичным. Может, я не все понял, а может быть, В. специально подбирал такие — созвучные западнобелорусским настроениям — стихи. По свежей памяти я записал дома только одно очень понравившееся мне стихотворение С. Неймана:
Мне бога бы иметь, чтоб проклинать,
Мне черта бы найти, чтоб колдовать,
А у меня лишь беспокойный ум
И жалостливая душа…
Мне силу бы для горести моей,
Для ярости и для любви моей,
Но мой удел — бессильная любовь
И безнадежный стон.
10 ноября
После дней голодных наступили дни, полные отчаянья. Что за ними? Неужели только мужицкое упорство и любознательность связывают меня с сегодняшней моей жизнью? А поэзия? И с ней в последние дни рвутся контакты, так как за каждым из нас неотступно ходит то в сером пальто, то в черном ангел-хранитель. Два вечера подряд приходил проверять, что я делаю.
Литовские товарищи познакомили меня с интересной и близкой по духу поэзией К. Боруты. Просил сделать для меня подстрочники. Хотелось бы перевести несколько его стихотворений.
18 декабря
Был под Ново-Вилейкой у Р. Он только что приехал из Варшавы. Рассказывал о похоронах А. Струга, о последних новостях на литературном фронте. Дал несколько адресов и попросил, чтобы я по ним выслал сборники стихов Василька, Машары, свои и отдельные наиболее интересные стихотворения наших поэтов.
Переписал у него стихотворение Вл. Броневского, посвященное памяти А. Струга. Вечером начал его переводить. Потом отложил и взялся за свое незаконченное стихотворение, но после трудной дороги ничего хорошего не приходило в голову. Помолившись Аполлону: «Боже, сохрани меня от самого большого искушения и греха — повторения и подражания», выключил в своей комнате свет.
22 декабря
Закончился процесс над группой Г. Дембинского. Дембинский и Ендриховский получили по четыре года. Посоветовавшись с Павликом, мы с М. пошли к нашим польским товарищам, чтобы от имени белорусской общественности выразить им свое сочувствие. На квартире у Г. мы застали Путрамента, Борисовича, Урбановича и нескольких незнакомых мне студентов. Настроение у всех было подавленное: люди, которых санационные судьи бросили на долгие годы за тюремную решетку, пользовались уважением и любовью в широких кругах интеллигенции и в рабочей среде во всей Польше.
Поначалу трудно было набрести на тропу какой-то обшей беседы. Каждый, по-видимому, думал над одним и тем же вопросом: что делать? Потом начали обсуждать проблемы дальнейшей работы, борьбы против коричневой опасности. Судьба всех — и осужденных и пока не осужденных — будет зависеть только от результатов этой борьбы.
Как нам после запрещения «Попросту», «Нашей воли» не хватает сейчас своей трибуны!
30 декабря
С удивлением прочел в краковском ежемесячнике «Наш выраз» настоящую оду Т. Пайпера о Центральном промышленном округе (ЦОП). Что-то не верится, что нынешнему правительству при его теперешней политике удастся осуществить план индустриализации Польши. Скорей всего, суждено ему остаться недоношенным ребенком, который как родился, так и закончит свой век в газетных и плакатных пеленках пропаганды.
Под снегопад начал переводить прелестное стихотворение И. К. Галчинского «Привет, Мадонна». Некоторые его строфы перекликаются с нашим Янкой Купалой.
Хай там другія пішуць кнігі. Нават,
Хай слава гучыць ім званіцай стазвоннай,
Пісаць я не ўмею, не дбаю аб славе.
Прывет, Мадонна!
Не для мяне полкі кніг аж да столі,
Не для мяне вясна, рунь на загонах,
Толькі ноч цёмная, дождж з алкаголем —
Прывет, Мадонна!
Былі да мяне людзі, будуць і потым,
Бо жыццё вечнае, не знае скону,
Усё, як вар’ята сон мімалётны —
Прывет, Мадонна!
Ты ўся прыбранная маем, вясною,
Кветкамі, што назбіраў на загонах,
Бруд з рук сваіх я змываю расою —
Прывет, Мадонна!
Не пагарджяй ты вянком хулігана;
Зняёмага з прэсай, з піліцыяй коннай,
Ты ж мая маці, муза, кахана —
Прывет, Мадонна!
Где-то лежит еще у меня переписанная два-три года тому назад поэма Галчинского «Инга Бортш». Все не могу собраться перевести ее. А поэма эта была когда-то для меня целым открытием. Наткнулся я на нее случайно в каком-то женском журнале, взятом у нашей сельской учительницы.
Завтра еду домой. Новый год встречу в дороге, где-то между Молодечно и Вилейкой, под сонный перестук колес поезда. Потом, если не найду попутной подводы или знакомых возниц, буду часа три-четыре тащиться по заметенным колеям до дома. И все же я люблю эту дорогу, особенно те ее километры, что пролегли через Городищенский лес. Я каждый раз вспоминаю, как мы возвращались этой дорогой с беженства и я собирал со своей сестрой Верочкой грибы. А день был такой ясный от солнца, от бронзовых нагретых стволов сосен, от ягод и мухоморов, от радостного чувства возвращения на родину, хоть слово это для меня тогда было еще не разгаданной загадкой, что я, кажется, больше таких дней и не видел.
А может, если погода не наладится, отложить на несколько дней поездку домой?
Былі да мяне людзі, будуць і потым,
Бо жыццё вечнае, не знае скону,
У сё, як вар’ята сон мімалётны —
Прывет, Мадонна!
Скоро полночь. Мороз украсил окна белыми листьями папоротника. Сквозь них едва пробивается свет уличных фонарей.
14 января
Такое ощущение, что во мне умерло что-то, чему многие еще бьют поклоны, молятся. Начал перечитывать старые свои стихи. Одни выправил, а другие такие беспомощные, что и времени жалко на то, чтобы их дорабатывать. Наша белорусская литература — одна из самых молодых, но в ней уже столько «классиков», что можно было бы ими оделить и соседей. Произведения этих «классиков» все больше и больше обрастают комментариями. И кто знает, сможет ли когда-нибудь до них добраться скальпель времени. Смешно, когда наши критики начинают родословную того или другого поэта, как в Священном писании: А породил Б, Б породил В и т. д. и т. п. Зачем бы мне нужно было учиться у Чарота или Труса, если я мог учиться непосредственно у Блока, Есенина, Маяковского?
Наш местный патриотизм возвел в сан святых и гениев очень много посредственных стихоплетов, давая их произведениям завышенные оценки, громко справляя 5-10-20-летия их «плодотворной» литературной деятельности. Может быть, поэтому не понимают нас и мало интересуются нами в большом мире. Amicus Plato…
15 января
Под вечер ходили на охоту. Пасмурно. Мглисто. Возле Красновки дед убил беляка и выстрелил по лисице, которая потащилась к Дубовскому бору, оставляя за собой кровавый след. Возвращаясь домой, с незамерзших протоков слободской речки вспугнули несколько диких уток. Вода среди покрытых снегом берегов кажется черной, таинственной.
Со стороны гати приближался звон шараховок. Мы отошли за кусты, чтобы на кого-нибудь не нарваться. Оказалось, это куда-то едет на ночь глядя наш сосед — кузнец Василь Бобрович. Переждали, пока он не скроется за чащей ельника, и потихоньку побрели домой. На гумне встретили Веру, Федю и Людмилу. Они услышали выстрелы и выбежали поинтересоваться, с какой же это мы возвращаемся удачей. Из-за охоты опоздали даже напоить и присмотреть коров. Последние резгини [32] трясянки отец понес в хлев уже с вечерними звездами.
16 января
Зашел к нашим соседям Глинским. Как всегда, у них полная хата народа. Рассказывали со смехом, как Базиль, чтобы похоронить сына, торговался с попом. Духовный отец не хотел за два злотых идти на кладбище, потребовал, чтобы летом Базиль три дня косил для него сено. И только тогда согласился, когда старый напугал его, что позовет ксендза или раввина, потому что мертвому все равно, кто будет его отпевать.
20 января
Завтра еду в Вильно. Вместе со мной едет и сестра Вера: она выходит замуж за Бронислава Лётку, в Сервачи, где его отец, вернувшись из Америки, купил хутор. Занятный человек этот старый Лётка. В молодости батрачил. Билет в Америку, рассказывают, купил за грибы, которые собирал, когда гонял на пастбище коров. Более двадцати лет проработал в две смены грузчиком в доках Нью-Йорка. Был очень сильным. Носил мешки, которые никто и поднять не мог. Он и теперь своих сынов — Павла и Броньку — заткнет за пояс. В самый лютый мороз ходит нараспашку и без рукавиц.
А сегодня целый день мы с отцом «кирмашили» в Мяделе. Купили кое-что для свадьбы. Около Носьковой лавки привязался было ко мне какой-то пьяный (а может, и подосланный) тип. Все тащил в чайную Здановича, чтоб угостить горелкой, а когда я отказался, стал грозить: «Погоди! Ты еще не отсидел свое в тюрьме…»