К сожалению, находящаяся поблизости ферма серебристых лисиц отравляла своим смрадом воздух, когда дул восточный ветер. Видимо, не случайно этот берег меньше, чем гатовский, застроен дачами. Недалеко от автобусного полустанка возвышается высоченный деревянный крест над могилой учительницы из Варшавы, утонувшей во время грозы в Нарочи, а у самой дороги стоит небольшой обелиск с прикрепленным к нему сверкающим штыком. Обелиск, наверно, был поставлен, чтобы напомнить каждому — земля эта навеки польским оружием завоевана… Правда, «идея» намного переросла размеры и форму обелиска, чем-то похожего на репер. Да и штык был миниатюрный, напоминающий брошку-«мечик» — значок эндеков. Словом, памятник этот был настолько абстрактен, так нелепо выглядел на берегу озера, где еще недавно шумели волны рыбацкого бунта, что производил впечатление не больше, чем придорожный столб, предназначенный для привязывания лошадей.
29 июня
Солтыс Пилипок принес почту. Среди обычной корреспонденции небольшое письмецо от М. Прочел и удивился, потому что совсем не был подготовлен к тому, чтобы получить от нее это более чем дружеское послание. Придется мобилизовать все свои поэтические и дипломатические способности, чтобы ответить, не обидев ее. В письме своем М. вспоминает одного надокучившего ей общего нашего знакомого И., который каждый день ее навещает. Ну что я тут могу посоветовать? Если б не редакционные дела, которые мы вынуждены обсуждать, и я, наверно, не встречался бы с ним.
Кроме письма М. нужно написать Г., и еще. раз напомнить, чтобы он прислал несколько стихотворений Клячко и подыскал для меня в своей католической прессе материалы про канонизацию в Риме иезуита Баболи. Нужно будет не забыть купить «Малы рочник статыстычны», нужно…
А пока что нужно помочь отцу привести в порядок сваленный за баней буреломный ельник. Наломало его столько, что на целый день хватит работы.
7 июля
Из-за поворота дороги показалась какая-то подвода. Над старой грудой камней у сажалки снуют плиски. Наверно, они тут гнездятся — над этими обкуренными ветрами, поседевшими от времени валунами. Медленно тянется утро. Как птица, покачивается над колодцем журавль. Над крышей Миколаевой хаты — зонт дыма. Видно, топят головешками. Небо, кажется, потеряло высоту и ниже опустилось на землю. Припомнились строки И. Бунина: «А когда уже своды неба близко…»
Взобравшись на приставленный к тыну горбыль, на всю Пильковщину кукарекает старый черный петух, которого вчера так напугал, а может, и «погладил» коршун, что он целый день отсиживался в коноплянике.
Заходил Макар Хотенович. Нагрузил я его привезенной из Вильно литературой. Рассказывал он о своем разговоре с войтом — тот жаловался, что разагитированные коммунистами крестьяне не выходят на шароварочные работы. Кривицкий ксендз и тот разуверился в своих прихожанах, которые перестают ходить в костел и читают подпольные листовки. В одной из своих воскресных проповедей он угрожал, что бог, рассердившись, когда-нибудь просеет на гигантском решете эту землю и отделят добро от зла, праведников от грешников…
Спасаясь от оводов, прискакал с выпаса Лысый. Из корыта, из которого поят скотину, пчелы жадно пьют воду. Аж звон стоит над колодцем, над дворищем.
Переписываю из старой записной книжки: «Одно дерево — не лес, один человек — не народ». (Слова дяди Левона Баньковского, который подвозил меня до Порплища. 1932 г.)
Ой, маці, маці, не журыся ты намі,
Подрастуць крылы — паразлятаемся самі.
(Записал в Озерцах от тети Поли, весна 1933 г.)
«Все там уничтожили?» — «Все, кроме ненависти к нам». (Слова пацификаторов Осташина, которые слышал С., ноябрь 1932 г.)
9 июля
Сегодня праздник у моей
Любимой — двадцать весен ей.
И мастера Страны Советов
Приносят ей свои дары,
А музыканты и поэты
Сегодня празднично щедры.
И вот хозяйка молодая.
К столу торжественного дня
Гостей радушно приглашая,
Спросила тихо у меня:
— Мой зарубежный гость, что гложет
Тебя? О чем грустишь? Быть может,
Вину недостает огня?..
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Это стихотворение я писал к двадцатилетию БССР, но оно не удалось, и я оставил его незаконченным. Когда-нибудь вернусь к нему. Меня не беспокоит то, что на эту тему писали другие. Важно написать по-своему. И все же трудно оторваться от старого, от того, как писали раньше и как писал сам.
Иногда думаю: может, и не совсем справедливо мы ропщем на наше время — ведь всегда можно выбрать пусть трудную, но честную дорогу в жизни.
15 июля
Проваливаясь по пояс в болото, мы с отцом с трудом добрались по гати до своей пуньки в Неверовском. Утро холодное и такое росистое, будто только что окропило его сильным дождем. Пришлось разложить костер, чтобы немного обогреться. Потом выкосили тропку, чтобы не топтать травы, а там пошли класть покосы вдоль Езуповой межи. Правда, в неверовских покосах трудно разобраться — столько тут кочек, и для того, чтобы чисто выкосить, приходится выделывать косой поистине цирковые выкрутасы. Но трава душистая, луговая, едкая. Когда-то здесь был огромный лес, а сейчас доживают свой век пни-великаны, обросшие молодыми побегами, малинником, костяникой, смородиной.
На высокой вершине елки гудят дикие голуби. Услышав близкий звон косы, они взлетели и скрылись где-то в гуще ольшаника. Дней семь — десять будем косить в Неверовском. В обед дед принес нам чем подкрепиться. В Дуброве — рассказал он — встретил сватковских полицейских, которые выследили на Высоком острове чей-то самогонный аппарат. Арестовать никого из самогонщиков им не удалось. Разбежались. Только забрали приспособления — котел, охладитель, два ушата с разведенной брагой; все это они повезли на подводе в полицейское управление.
19 июля
Набросал еще один фрагмент поэмы. Пишется медленно, трудно. Да и писать сажусь только после захода солнца, вернувшись с сенокоса.
«…Соловей, соловей…» — песня летит над перроном,
Над вечером, посеревшим от грубых шинелей солдат.
Захлебываясь слезами, двинулись эшелоны,
И Красный Крест полыхает, заливая кровью плакат,
Манифест и людской муравейник…
Но песня опять на перроне,
Гармонист берется за дело, с ходу ее
поддержав,
Цепляется дым паровозный за платочки
и за ладони.
Лязгая буферами, отошел товарный состав.
— Далеко ли? Одна с младенцем пустилась
в такую дорогу.
Вот мешок, а то в этой давке не приклонить головы…
Сейчас я бинты ослаблю, малыша
позабавлю немного,
Как назвали? Силаш? Выходит, без билета до самой
Москвы?. —
…Солдат понимает, сочувствует и головою кивает.
И смеется Силаш, из цигарки ловя махорочный дым.
Прижимает сына Раина: — Да нет, ничего… Сама я…
Когда он не спит, без устали я забавляюсь им.
Вагоны с гулом и скрипом-проносятся торопливо,
Только воспоминанья уснуть, увы, не дают.
Раина глядит печально на незнакомые нивы,
На облака, что снова вдаль чередой плывут...
21 июля
Несколько раз заглядывал на старую квартиру, где должен был встретиться с Я-ской. А она все не приходит. Это беспокоит и Кастуся и меня, особенно сейчас, когда земля полнится тревожными слухами о положении в революционном движений Польши. От Макара Хотеновича привез немного денег. Если не встречусь с Я-ской, передам деньги Кастусю. Он остался без всяких средств и без квартиры.
2 августа
Дядя Рыгор переслал мне письмо от композитора Кошица. Пишет, что получил мои сборник «Под мачтой» и благодарит за него.
Собрались косить, но дождь с громом заставил нас вернуться домой. Тепло. Я открыл окно, чтобы не так душно было в хате. Отец под клетью начал клепать косы. Никто у нас так не умеет направить косу, как он, да и косец он отменный, любого может загнать на покосе. А дождь шумит и шумит — по крыше, картофельной ботве, по широко раскрытым ладоням капусты. Видно, до вечера не распогодится. Может, удастся ответить на письма, которые давно ждут ответа. В сенях спорят Федя с Милкой, кому идти загонять коров, а кому отгонять от яровых Лысого. Снова этому плуту, видно, удалось сбежать с пастбища.
Постепенно нитки дождя темнеют. Вечереет. В старом разбитом зеркале скачут отблески огня; в ожидании чугуна с картошкой он так расходился в печи, что мать должна была его утихомирить добрым половником воды. А дождь все шумит, всхлипывает, вздыхает, булькает, хлюпает… Диву даешься, сколько в его голосе оттенков.
5 августа
Прочел в последнем номере «Сигналов» (1/VIII 38) рецензию Сосновского на свой сборник «Под мачтой». Рецензия очень интересная. Особенно важны мне критические замечания. Жаль, что в нашей белорусской критике нет никого, кто бы так глубоко и всесторонне разбирался в поэзии и понимал ее.
Днем на хуторе нашего соседа Миколая произошла настоящая баталия. Приехал секвестратор с полицией, чтобы описать за недоимки его хозяйство. Миколаевой сестре удалось спрятать коров в лесу, но самого Миколая задержали. Когда стали забирать его последний тулуп и сапоги, Миколай, выхватив из ограды кол, бросился на секвестратора и полицейских. Они долго не могли с ним справиться, потом, говорят, связали ему руки и погнали в Мядель. Трудно, живя на хуторе, в одиночку, воевать с этим вороньем. Когда прибежали на помощь соседи, то застали уже опустевшую хату и возле сенного сарая Миколаеву сестру Катерину, голосившую на всю Пильковщину.
9 сентября
Некий Генак — знакомый Путрамента — приходил к нам, но не застал меня дома. Из письма Путрамента, оставленного мне незнакомым гостем, я узнал, что Яворский работает над переводами моих стихотворений, а сам Путрамент только что вернулся из поездки в Швецию и Данию. Не могу не позавидовать ему. Я, кажется, и к цы