адеть им у опытных мастеров — Крапивы, Боя…
4 июня
На Завальной кто-то окликнул меня: «Не узнали?.. Ну и встреча…» Я и правда с трудом узнал бывшего конокрада по кличке «Гнедой», с которым когда-то сидел в одной камере. Тогда он помог мне переслать письмо Лю, в котором я сообщал ей о своем аресте. «Гнедой» знал немыслимое количество блатных песен и, хотя сам был неграмотным, помнил наизусть все параграфы уголовного кодекса, а посему считался среди уголовников «адвокатом». Ко мне, как к политическому, он относился с уважением и удивлением. Может, потому, что во время допросов нашему брату доставалось больше, чем всем другим арестантам. Выглядел он сейчас куда лучше, чем во время нашей первой встречи. Хвалился, что у него есть постоянная работа в каком-то маленьком уездном городке и что женился. Даже трудно поверить, что этот цыганской натуры человек перешел на оседлую жизнь.
5 июня
Мелянцевич дал мне Хемингуэя «Прощай, оружие!». Никуда не пойду: обещал до вечера прочитать и вернуть книгу. Она с первых страниц захватила меня своим ремарковским настроением, суровым реализмом и беспощадным трагизмом судьбы героев. Нигде не могу достать Мальро «Годы презрения». Жаль, что я до сих пор не прочел этой книги.
От реки, цепляясь за вершины сосен, с громом плывет туча. Есть надежда, что в дождь ко мне никто не нагрянет. Смогу спокойно и почитать и поработать. Все же перед тем, как взяться за книгу, переписываю в первой редакции свое новое стихотворение «В комиссионном магазине».
Что вы желаете сдать?
Шапку? Такую дырявую не примем.
Пиджак? Но на нем сплошные заплаты,
Его и нищий у нас не взял бы.
А штаны, просиженные до дыр,
Где их пан просидел?
Что? В Лукишках?
Нет, мы ничего не можем принять.
Что вы еще предлагаете? Руки?
О, Езус-Мария!
Ну кто у вас купит такие руки,
Искалеченные кандалами!
7 июня
Никак не могу вспомнить, в какой газете я прочитал что у одного музыканта-самоучки (он живет где-то под Молодечно) есть скрипка бессмертного Страдивариуса. Музыкант получил ее в подарок от раненого австрийского офицера еще в годы первой мировой войны. Как это я сразу не записал этот интересный факт! А теперь — ищи ветра в поле!
Достали с Кастусем несколько номеров парижской эмигрантской газеты. По первым номерам трудно было сориентироваться, какого она направления, и только в последующих мы увидели знакомые красно-белые со свастикой уши ее редакторов.
Сегодня день был такой жаркий, что нагретые солнцем колонны кафедрального собора даже ночью, казалось, горят свечками и пышут жаром.
Дома застал гостя — старого знакомого, К., он служил батраком в маёнтке пана Аскерки в Озерцах. Сейчас, после Лукишек, ищет работу. Долго просидели мы с ним, вспоминая наши первые встречи в Озерцах, когда я прятался у своего дяди Левона Баньковского, наши совместные путешествия в Докшицы, Лужки…
8 июня
Прочел Пентака «Азбуку очей», «Земля отплывает на запад» и «Яся Кунефала». Необыкновенно интересный поэт. Эпика его, палитра его беременна новыми открытиями. Я это чувствую, хотя не все еще для меня в нем ясно.
Был у Д. Как всегда, разговорились с ним о поэзии. Он прочел и перевел мне несколько стихотворений виленских еврейских поэтов. Обещал как-нибудь затащить меня в клуб «Макаби» на литературный вечер.
Дядя Рыгор отобрал несколько стихотворений для К. Галковского: тот хочет написать на них музыку. Я перечитал стихи и попросил, чтобы Галковский не торопился,— попробую сделать их более певучими.
Возле Лукишек встретил группу арестованных. Их куда-то перегоняли под охраной полицейских. Все они были в кандалах. Видимо, политические. Вспомнил свое первое возвращение из Лукишек. Отец всю дорогу молчал, а я, чтобы отвести неприятный разговор о моей печальной доле, о погубленном будущем, говорил ему о приближающейся революции в Польше. Не знаю, убедил ли я своего старого, но сам я был рад, что он мне не возражает и слушает. Кажется, это было мое самое длинное политическое выступление: тянулось оно более трех часов, или около двадцати километров — от Мяделя до Пильковщины.
9 июня
Был у К. Живет он в тесной и темной конуре. Хорошо, что хоть из окна веселый вид: высокий обрывистый берег Вилейки, усеянный валунами, дальше — несколько хат, а за ними — «край зубчаты бора». Во всех углах комнатки — книги, газеты, журналы, среди них очень красиво и богато оформленный номер «Аркад», посвященный слуцким поясам. К. показал мне интересную коллекцию репродукций Марка Шагала. Он, видимо, любит этого художника, рассказал мне много интересного о нем, Кандинском, Малевиче. Показал несколько работ Блендера, Стерна; он с ними встречался, когда жил и учился в Кракове. В шагаловских сюжетах есть много знакомого мне по детским сказкам и ярмарочным балаганам. Только все это сочетается с такой вакханалией красок, которая и во сне не приснится.
Еще не так давно я был очень скор на окончательные выводы и безапелляционные приговоры. Очень мне все тогда казалось простым и понятным. Может, когда-нибудь я буду завидовать былому своему «всезнайству», но теперь я стараюсь быть более осторожным в оценках, потому что история литературы и искусства свидетельствует о том, что осужденные часто переживали своих судей и их трибуналы.
Домой возвращался с чувством человека, который внезапно разбогател. От увиденных мною полотен я нес в себе какую-то удивительную музыку, необыкновенное сочетание красок, тревогу поисков. Мне кажется, требовать от искусства, чтобы оно было только отражением действительности, слишком мало. Тогда достаточно и фотографии.
Как-то на Антоколе встретил П. Сергие́вича. Побывал и в его мастерской. На стене, рядом с другими портретами, висит одна из его лучших работ — портрет Лю. Показал он мне много репродукций с картин великих художников Возрождения, привезенных им из Рима. Хотел, говорит, и последние штаны продать, чтобы больше купить этих сокровищ, да на свои старые лохмотья не нашел покупателя.
Петр Сергиевич — своеобразный, с ярко выраженным характером художник. Но в наше время, когда от каждого требуются ясные, определенные взгляды, он может показаться человеком, слабо ориентирующимся в политических направлениях, классовых отношениях. И борьбе. Ему все кажутся добрыми, искренними, самоотверженными, даже такие проходимцы, о которых перед сном и вспоминать не хочется, чтобы ненароком не приснились. Один из них старается уговорить художника написать картину на какую-то свою псевдоисторическую тему, другой — на религиозную, третий…
— А ты, браток, как думаешь?
Я говорю, что думаю обо всех этих предложениях. Не знаю, удается ли мне его убедить, хоть он, как очень вежливый хозяин, не оспаривает своего, может, даже и несколько грубоватого в своих высказываниях гостя. Но, скорей всего, он сам, своим мужицким инстинктом находит правильное решение. Потому что, когда я спустя какое-то время захожу к нему, я вижу на стене несколько новых портретов его браславских земляков, на лицах которых явственно выражена их классовая принадлежность.
Возвращался через Бернардинский парк. Ночь была теплая, но очень росистая. Кажется, с листьев каштанов можно было бы напиться живой этой воды, от которой подымаются примятые травы, исчезает усталость, молодеют люди, молодеет земля.
10 июня
В воздухе все сильнее пахнет порохом. Есть слухи, что на западной границе начались фашистские провокации. Никогда еше из центральных и западных районов Польши не приезжало в Западную Белоруссию столько туристов и отдыхающих. А правительственные газеты отмалчиваются. Тем, кто мог бы ударить в набат, связали руки; тем, кто мог бы предупредить об опасности, заткнули рты; те, кто должен был бы возглавить борьбу против фашизма, обезоружены. Еггаге mallem! Но боюсь, что могут сбыться все мои наимрачнейшие предчувствия.
Снова взялся за фольклор. Я часто возвращаюсь к нему, как к роднику, чтобы освежить губы, смыть с лица дорожную пыль. Но долго у этого родника стараюсь не задерживаться. Поэзия обязана открывать новое, иначе она перестанет быть поэзией. А новое нужно искать на жизненных дорогах не только своего, но и других народов.
У К-ра очень интересная библиотека поэзии. Я взял у него Рембо, Рильке, Валери, Малларме, всех наиболее выдающихся символистов.
В Игнатьевском переулке встретил группу арестованных. Впереди, со скованными руками, в крестьянской одежде,— совсем еще молодой парень. Он присматривался к прохожим, словно искал среди них знакомого.
Какие хмурые сосны смотрят сегодня в мое окно!
11 июня
У Зверинецкого моста, где когда-то помещался цирк Станевских, задержался цыганский обоз. Я остановился на минуту, чтобы полюбоваться необыкновенной, яркой цветистостью женских платков. Некоторые цыганки, заметив, что я приглядываюсь, подходили и предлагали погадать. Но зачем мне гадать, если я и без карт знаю наперед, что меня ждет дорога (поеду домой), что скоро получу письмо от своей бубновой симпатичной мне дамы (Лю), а потом послания из казенного дома (разные повестки из суда), что и сам казенный дом давно по мне тоскует (еще шесть месяцев я должен отсидеть за свой сборник «На этапах») и т. д.
Нужно завести строгий распорядок дня. А то после встречи с цыганами поплелся на вокзал, ознакомился с расписанием поездов, словно они могли привезти мне какую-нибудь радость. Так и потерял весь день, шатаясь по городу. Прошел улицы, выложенные брусчаткой, потом булыжником, потом просто немощеные улицы, а за ними протянулась тропинка, которая привела меня к панарским пригоркам и соснам.
12 июня
Заходил сватковский Ёська. Как ему удалось разыскать меня в Вильно? Попросил, чтобы я дал ему свои сборники стихов. Мы часто когда-то с дедом и отцом останавливались у него в корчме, поили Лысого, грелись. Помню, всегда у него — особенно в праздничный день — было шумно и людно, а в будни — грелись и пили водку возчики.