Вечером был у Вайнтрауба. Его очень симпатичная жена, пани Иоанна, угостила меня чаем с пончиками. Гостеприимные хозяева приглашали, когда я буду снова в Варшаве, заходить к ним. Прощаясь, я пообещал прислать им свои сборники, а Вайнтрауб — договориться со знакомыми редакторами, чтобы они регулярно высылали мне свои газеты и журналы.
Когда я вышел от Вайнтраубов, Маршалковская уже сияла разноцветными огнями витрин и реклам. Сейчас Варшава показалась мне очень красивой, хотя какая-то тревога чувствовалась в ее шумной жизни. На стенах домов виднелись большущие плакаты. Я думал, что это реклама нового фильма, но, приглядевшись, на одном из них увидел портрет маршала Рыдз-Смиглы и аршинными буквами написанные его слова: «Не только одежды, но и пуговицы от нее никому не отдадим». А на другом: «Маршал, веди нас вперед!..» Куда веди? Против кого? Видно, крутая заваривается каша! Нужно скорее возвращаться домой. До отхода поезда оставалось еще несколько часов. Г. показал мне громадное здание варшавского политехникума, когда-то построенного архитектором С. Шиллером на средства варшавских мещан, собиравшихся достойно встретить царя, да тот побоялся приехать. Это здание давно уже стало историческим. В продолжение последних десятилетий в нем состоялось немало бурных студенческих митингов, революционных выступлений.
Мои варшавские друзья, старые и новые, обещали прийти на вокзал проводить меня. Не люблю я самой процедуры долгих прощаний, да и вообще — прощаний.
Очень жалею, что мне не удалось после литературного вечера, на котором был Михал Забэйда-Сумицкий, зайти к нему и еще раз поблагодарить за его неповторимые песни и за участие в организации моего турне. Мы все с ним встречаемся на шумных перекрестках, и ни разу не довелось нам посидеть в спокойной домашней обстановке, поговорить о литературе, искусстве. А теперь, когда на каждом углу висят плакаты, призывающие к обороне, к готовности сражаться (а это значит, что опасность войны вплотную приблизилась к нам),— кто знает, когда снова сойдутся наши крутые пути-дороги?
5 июля
Этот Враль Вралевич Эссерман
От папаши (если разобраться)
Получил в наследство красный бант
И мировоззрение тунеядца.
Все чаще и чаще убегаю в страну Иронии — убегаю от непрошеных гостей, затхлого воздуха и банальности. Приехал по своим делам мой земляк Н. Соседи о нем когда-то говорили: очень любит на сенокосе закосить за чужую межу, на поле зажать чужое жито, на базаре выторговать, в корчме выпить и покурить на чужие деньги, а у попа получить отпущение грехов за тухлые яйца.
На Цвинтарной встретился с Настей Стефанович. В 1932 году она больше двух месяцев прятала меня от всяких легавых. Мужа ее, сапожника, дома не застал. А жаль, Я все не теряю надежды при помощи друзей подыскать хоть какую-нибудь работу Кастусю. Сегодня рассказал ему про свои варшавские встречи, впечатления. А он про свои невеселые дела. Голодает. Хорошо, что Лю позвала на обед, и ее мама, чем могла, накормила нас. И все же, несмотря на все невзгоды, Кастусь держится, как солдат на своем посту, хоть те, что его поставили, может, давно и забыли про этот участок фронта. И он сам это знает. Но все равно — не падает духом. Я с восхищением смотрю на него и вспоминаю балладу Н. Тихонова о гвоздях.
6 июля
В рукописный фонд Белорусского музея отнес очередную порцию грипсов — тюремных стихов. Нужно будет посоветоваться с Кастусем, что с ними делать. Маленькое утешение, что, спасенные из тюрьмы, они, как забальзамированные, будут лежать в музее. Ищу июньский номер «Литературы и искусства». Слышал от Я. Шутовича, что там напечатана остроумная статья-памфлет Михася Лынькова «Про некоторых Угрюм-Бурчеевых, или Приключения одного Лингвиста».
Легенда нашего времени: Маркони будто бы покончил самоубийством, чтобы только не отдать Муссолини открытые им лучи смерти.
Снова получил длиннющее письмо от X. Эпистоломания его стала хронической болезнью. Когда-то советовал ему писать только о делах серьезных — о других будет у нас время поговорить и на том свете.
Почти полдня провел в Бернардинском парке. В ожидании Кастуся я примостился на скамейке, возле какого-то толстого и круглого, как дождевик, клерика, который сидел, углубившись в свой бревяж. И я стал просматривать последний номер «Сигналов», время от времени поглядывая на аллею, где играла орава детей и проплывали тени облаков. Они были тяжелые, серые, похожие на военные корабли, которые я видел недавно на Гданьском рейде.
Сегодня долго говорили с Кастусем о нашей будущей работе. Пришли слухи из Франции, что партия будет восстановлена. Но сколько уже было подобных слухов!
Начитавшись Гейне и Виткацкого, принялся за сатирические стихи. Сатира иногда помогает более ясно увидеть свои мели, последние станции отживших свой век литературных направлений.
Все больше убеждаюсь, что поэма моя распадается на части. Мне их и скреплять не хочется. Я даже не переживаю своей неудачи. Думаю, что некоторые лирические отступления могут существовать как отдельные стихи. Ломаю голову: какой должна быть новая эпика? Анахронизмом веет от поэм, в которых зарифмованы одни события. Да и в современной лирике происходят тектонические сдвиги. Я не могу их еще определить, очертить их границы, но уже чувствую в творчестве некоторых современных поэтов. Видно, конфликты и баталии между классицистами и романтиками, романтиками и позитивистами были далеко не последними боями на литературной ниве. Да, видно, не конфликтов, не соревнований нужно бояться, а отсутствия их.
Получил подстрочники двух стихотворений Д. Пампутиса. За последние годы я немного лучше узнал литовскую поэзию. Самое интересное, что у наших соседей начала развиваться и проза (А. Жукаускас, И. Радзюлис, П. Свигра, В. Русакайте), чего нельзя сказать о нас. Интересная статья о литовской литературе появилась в «Сигналах» (15/III 39) Ионаса Дагыса (Каросаса). Если преимущественное развитие поэзии перед другими жанрами — явление, характерное для всех молодых литератур, так что-то уж очень затянулась наша молодость. Никак не можем повзрослеть. А пора.
От украинских друзей получил два тома М. Черемшины и несколько тетрадей «Истории украинской культуры»; она, кажется, начала выходить в 1936 году. Кирилюк пишет, что скоро выйдет антология украинской поэзии «Пятьдесят лет по эту и ту сторону Збруча».
Сегодня наш хозяин пан Шафъянский, придя из своего учреждения, рассказывал, что их инструктировали, как спасаться во время воздушной тревоги: нужно копать окопы на огородах, скверах, бумажными полосками заклеивать окна, запасать ведра с песком и водой, багры, лестницы для тушения пожаров. Слабое это спасение при современном уровне техники уничтожения, когда шквал артиллерийского огня (я видел это в кино) сметает все я а своем пути. Роль солдата низведена до роли мишени, предназначенной для того, чтобы своей грудью остановить пулю. Расстояние между жизнью и смертью сократилось в сотни раз.
Перед сном перечитал — уже в который раз! — одну из самых трагических колыбельных — «Колыбельную» Ф. Богушевича.
Наметил программу-минимум на завтра: прочесть сборник стихотворений Н. Кубинца «На новый рубеж» и, вооружившись словарем, «Вечный день» Г. Гейма.
7 июля
На Погулянке гремит военный оркестр. Кажется, Платон говорил, что музыка плохо влияет на духовное развитие. Наверно, он имел в виду военную музыку. Видно, и в Древней Греции перед битвой играли трубы…
На несколько минут забежал ко мне К. Попросил, чтобы я дал ему на время свои сборники. Собирается что-то писать обо мне для зарубежной печати. Рассказывал про белорусскую литературу в Аргентине, Франции, Чехословакии. Я сказал ему, что не верю в будущее литературы, не имеющей живой связи со своим народом, своей землей.
Наконец удалось поймать номер «Проста з мосту» с очерком Ваньковича о Западной Белоруссии. Непонятно, зачем он в этом очерке напечатал отрывок из неумного письма К.? Была бы немного другая у нас ситуация, наверно, пришлось бы вступить в полемику с авторами и очерка и письма.
Перелистываю последние страницы наших журналов и снова убеждаюсь, что у нас нет серьезных критиков, к чьему голосу стоило бы прислушаться. Все заняты одним: доказывают, что наши поэты выдающиеся, гениальные. Хоть сегодня вези их на всемирную выставку. И безбожно путают совершенно разные вещи: истинную ценность и популярность, забывая о том, что последняя часто складывается из элементов уцененных, утративших свою самобытность, оригинальность.
8 июля
Понемногу отхожу от старой метафоры. Ищу новую. Время перестройки — самое трудное. В условиях отсутствия серьезной критики и требовательного читателя я мог бы еще много лет писать так, как пишу сейчас, но я самому себе перестал бы быть интересен. Поэтому-то мы такие пресные и скучные, что открываем бесспорные истины.
Впервые зашел к Р. В комнате — не повернуться. На окне, на этажерке, на креслах — книги, газеты, статуэтки, безделушки. Может быть, некоторые заполняют свое жилье подобными вещами потому, что в детстве у них не было никаких игрушек? Больше всего мне у него понравилась керамика. Ею заставлены все полки. Нашел даже несколько петушков, мисок, обливных гляков наших мядельскнх гончаров. Возле дверей стоят два бюста из глины: Мицкевич и Пилсудский.
— Не дерутся? — спросил я у хозяина.
— А я их потому и сделал без рук. Правда, иногда по ночам спать не дают — переругиваются.
Дома принялся за «Коричневую книгу» — книгу о преступлениях гитлеровцев, перед которыми бледнеют все ужасы Апокалипсиса.
В связи с отъездом в Пильковщину у меня столько дел, что не знаю, успею ли все уладить. Необходимо увидеться с Кастусем, с дядей Рыгором, с редактором «Колосьев», вернуть взятые книги.
Перекусили в ресторанчике на Большой улице, где обедала группа студентов-корпорантов. У некоторых на шляпах поблескивали эндекские фашистские значки — «мечики хароброго». Из-за темной, как сутана, ширмы появился скрипач. Он долго настраивал скрипку, пока не полились из нее тягучие, как дождь, звуки. Возле буфета сидел огромный сибирский кот. По тому, как все его гладили, ласкали, видно было, что это любимец ресторана. Кот сидел, зажмурив глаза, и, кажется, единственный из всех слушал скрипача — все остальные шумели, смеялись, разговаривали — словом, были заняты своими делами.