Теперь я понимаю, почему у них такое запущенное хозяйство, почему за последние годы они так обеднели. Дядя — больной, а дети — кто куда. Правда, и налоги на хутора их крепко прижали. Гектаров стало больше, а земля — хуже. Да еще нужно платить за эту проклятую парцеляцию (хуторизацию). Пугают еще, что могут заставить произвести осушку, мелиорацию. В результате всего этого придется им тогда платить казне за свою землю, помимо податей, в несколько раз больше, чем оная стоит. Фактически крестьянин уже во второй раз выкупает землю: в первый раз — у панов, второй раз — у панского государства. И отказаться никто не имеет права, так как все это делается в интересах «обороны Восточных Кресов», находящихся на особом пограничном — волчьем режиме.
Думал засветло добраться домой, но уже за Малиновкой нагнала меня ночь. Тишина, что сродни болотной тине… Она начинает затягивать и остров, на котором я очутился после шторма.
В темноте ощупью перешел через дырявый Навранский мост. Дальше дорога мне уже лучше знакома, но на дубовском поле она такая каменистая, что идти пришлось очень осторожно, обходя кучи дробных камней и отдельные валуны.
21 июля
Далеко за полночь. Осталось написать несколько писем, чтобы утром отослать их с Виктором Глинским в Мядель. Настольная лампа с белым абажуром — невиданная роскошь в Пильковщине, привезенная тетками из беженства,— бросает свет на этажерку с книгами, которую я смастерил из неободранных березовых прутьев, на коричневые кругляки стен и на потолок, где из балок всегда торчат крюки. На них дядя Фаддей вьет веревки, повода, вожжи, путы, кнуты, оборы для лаптей. У степи, на толстой осиновой колоде, стоит граммофон. И его привезли из беженства. Видно, отцу очень хотелось удивить своих стариков этой городской выдумкой, если он с того края света притащил его в нашу болотную глушь. Сперва на нем часто играли, потом — вышли иголки, побились пластинки, и он стоит, наставив на комнату свою трубу, словно какое-то громадное ухо, и слушает, как шумит за окнами лес. Все, что в хате, отражается в висящем на стене разбитом зеркале. Трещины зеркала кажутся мне линиями, которыми кто-то перечеркнул и меня, и мои рукописи, и эту ночь.
22 июля
Из Вильно пришли известия о новых арестах, высылках в Березу, о разгуле цензуры. Придет ли время, когда можно будет писать всю правду? Сейчас разрешается писать только о вещах, приятных властям, но короток век таких произведений. Можно писать и о неприятных явлениях жизни, но тогда — очень короток век автора. Выбор, можно сказать, богатый.
Прочитал несколько теоретических работ из серии «Вопросы поэтики». Нудно. Все эти литературные каноны кажутся мне чем-то вроде колодок. Знать их не вредно, но пользоваться ими лучше предоставить кому-нибудь другому. Я только завидую тем, кто умеет заранее разрабатывать планы своих произведений. Я о том, что напишу, узнаю от самого себя в последнюю минуту. Поэтому мой «творческий процесс» похож на заклинание духов, которые не всегда мне подчиняются.
24 июля
Обильная роса и глубокая, бездонная тишина. Современные авангардисты сказали бы наоборот: глубокая, бездонная роса и обильная тишина. Мы — отец, дядя Фаддей и я — прогнали покосы и все, почти одновременно, остановились, чтобы послушать, как далеко разносится эхо от звона наших стебачек [39]. И что самое удивительное, был отчетливо слышен далекий, за много километров, перестук колес поезда, который шел, наверно, где-то на участке между Княгинино и Кривичами.
Когда Федя с Милкой принесли на сенокос завтрак, подошел Симон. Сокрушался, что куда-то ушли кони. Это Симону когда-то нагадали цыгане, что он будет царем. И Симон, кажется, поверил в это. Всю жизнь дружит с цыганами, они всегда у него останавливаются обозом. Он вместе с ними дымит махорку, варит затирку, меняет коней, а когда выпьет — поет цыганские песни.
…Записал у своих домашних названия нашей флоры: костяника, молочай, хвощ, пырей (цветет, как рябина, кремовыми цветами), тысячелистник, подберезка, гусиная лапка, гречанка, осот, аир, репейник, трилистник, багульник, рогоз, овсюг…
25 июля
Мне иногда кажется, что вокруг меня существует много такого, чего я еще не вижу, не слышу, не чувствую! Проваливаюсь в своего рода пильковский агностицизм. И разобраться во всем этом некогда…
Пришлось бросить свои философские раздумья — надвигалась гроза — и попроворней управляться с вывозкой сухого сена с болота.
К соседу Миколаю на его сенокос приехали купцы. Шум. Хохот. Видно, обмывают барыши. Сам Миколай ходит, пошатываясь, болотными, гадючьими стежками и отмеряет косцам делянки.
Вечером, когда пошли с дядей спать на сеновал, по гулкой осиновой щепе нашей крыши забарабанил частый дождь. Но и он не смог унять подвыпивших гостей соседа. Долго еще сквозь шум дождя слышались голоса, а кто-то несколько раз делал попытку затянуть «Последний нонешний денечек…»
26 июля
Разомглилось, раздождилось. В Купеле вчерашние покосы лежат затопленные в воде. Придется выгребать и витками выносить на сухое. А пока что настроил детекторный радиоприемник. Правда, аппарат капризный, часто портится. Но все же хоть буду знать, что творится на белом свете. А творится такое, о чем лучше было бы и не знать. Когда начинаешь думать — ищешь виновников неумолимо надвигающейся трагедии. И тут небольшое утешение, что самого себя ты считаешь невиноватым. Нет людей, в том числе и писателей, которые не несли бы ответственности за происходящее на земле.
Снова дождь. Видно, сегодня уже не пойдем косить. Отец, сгорбившись, под клетью отбивает косу. Из Паморачины. пришли к дяде Фаддею за лекарством от «кровавки». А часы мы забыли завести. Стоят. И неизвестно: то ли это от туч потемнело, то ли уже вечереет. Порывы ветра раскачивают натянутую между хатой и клетью антенну. В наушниках сквозь шум, писк, треск и другие помехи едва пробивается знакомая мелодия. Поет Лариса Александровская.
28 июля
Лю пишет о своих домашних делах, о наших фотокарточках, которые она взяла у Здановских. Белорусский номер «Сигналов» она еще не видела. А может, он и не поступал в продажу? Нужно будет попросить Янку Шутовича, чтобы он прислал мне хоть авторский экземпляр, потому что в Мяделе «Сигналы» и со свечой не сыщешь.
В поле теплый ветер. Можно было бы начать стихотворение:
Ветер свистел, пока я не вырвал
Свисток у него…
Вайнтрауб прислал в письме полные тревоги стихи Броневского. Только успеет ли набатный голос поэта-трибуна разбудить бдительность народа, усыпленную великодержавными, клерикальными и профашистскими колыбельными о единстве (которого никогда не было), о полной готовности (только не к обороне, а к новым расправам с рабочими и крестьянами) и дружбе… с фашистской Германией.
29 июля
Набросал черновик письма Вайнтраубу:
«Дорогой друже! Я получил Ваше письмо, за которое искренне Вам благодарен,— оно принесло в мой глухой уголок глоток воздуха. Последние вести от друзей из Вильно и провинции полны ропота и жалоб на жизнь. Одни — не имеют возможности писать, потому что мешают непрерывные визиты ангелов-хранителей, другие — болеют после Березы, третьи — не могут найти выхода из нужды и несчастий. И все-таки, несмотря на все это, осенью думаем взяться за издание своего журнала. Недавно из тюрьмы вышли два наших поэта. Итак, прибыло пополнение… Не знаю, правда, удастся ли мне нынешним летом выехать в Вильно и найду ли я там какую-нибудь работу. Слышал, что в «Вядомостях литерацких» была заметка Станислава Бруя о моем авторском вечере. Он, говорят, причесал меня под Есенина. С нетерпением жду последнего номера «Сигналов». Предыдущие номера получил. Спасибо. В газете «Наруд и паньство» (№№ 23-24) прочел дилетантскую статью П. Ластовки о нашей поэзии, а немного раньше — очень хорошие переводы стихов, сделанные Вами и Яворским. Еще не знаю, как обстоит дело с четвертым номером «Колосьев», посвященным польской литературе. Надеюсь, что, когда приеду в Вильно, нам удастся выпустить такой же номер «Белорусской летописи». Сегодня пошлю письмо Янке Шутовичу и попрошу его выслать Вам годовые комплекты «Колосьев». Боюсь, что не успею вовремя написать для «Сигналов» статью о современной белорусской литературе: все эти дни не выпускаю косы из рук. Вместе с письмом посылаю Вам подстрочники басен…»
30 июля
Вчера проходил мимо слободского кладбища. Оно напоминает громадный каменный завал памятников-валунов. Склон горы, как оспой, изрыт картофельными ямами. Ночью тут можно голову сломать. На старой сосне, что недалеко от могилы дядьки Тихона, гнездятся аисты. Хорошее они себе выбрали местечко!
Вечером долго сидел над стихотворением о родном языке. Родной язык! Он дается человеку вместе с сердцем при его появлении на свет. И по тому, как звучит твой язык, твоя песня, можно почувствовать, как живет народ.
А стихотворение не получилось, хотя, кажется, я продумал его до последней точки. Пришлось отложить. Когда-нибудь в другой раз вернусь к этой важной теме — чем больше по своему значению тема, тем более глубокого решения она требует. Кажется, это Виткевич говорил, что хорошо написанная капустная голова выше плохо написанной головы Христа.
Переписываю продолжение своего «Силаша».
2 августа
Наш сосед Захарка Колбун привез с последней ярмарки целый мешок новостей про войну, которая должна начаться на этой неделе. (У нас всегда каждому событию назначают точную дату, как-то даже конец света был назначен на Спаса, за два часа до восхода солнца.)
Захарка — интересный человек. Век свой он прожил в постоянной надежде на лучшую жизнь, а ту, что выпала на его долю,— и голодную, и холодную, и бесприютную — словно бы совсем и не считал своей жизнью, а так чем-то, только по какой-то ошибке ему доставшимся. За последний год он заметно осунулся, постарел. Быстро у нас тут стареют люди, только сосны в бору с годами подымаются все выше и становятся все более и более могучими…