— А куда и зачем ехать в такое время? — ответил я.
Колеса велосипеда и сапоги полицейского были в грязи. Явно шатался зачем-то по нашим пружанским тропкам,— только там еще не просохли колдобины.
Вечером под яблонями собрал несколько корзинок опада и высыпал в сарае на сено. С запахом травы смешался аромат мундеров, титовок, антоновок. Сквозь открытые ворота на хмельной этот запах роем летят осы. Только звон стоит на сеновале.
Снова удалось выудить из разговоров деда несколько присказок:
«Долг не ревет, а спать не дает»;
«Умирать собирайся, а жито сей»;
«Доверие босяком ходит».
Целый день, как занозу, ношу в себе начало и конец стихотворения:
Хоронят солдат в Судетах,
Гробы тяжелы, как срубы,
А их везут на лафетах,
И плачут медные трубы.
....................................
Дабы мертвые не проклинали
Вас, что их на смерть повели,
Больше сыпьте на раны медалей,
На уста — молчаливой земли.
Записываю начало еще одного стихотворения, навеянного встречей с Балтикой:
Море! Вот когда увиделись с тобой мы,
Хоть мечтали о свидании не раз.
Мне так мало выпадало дней свободных,
А тебе далеко было плыть до нас.
Как я счастлив! Словно флаги, над тобою
Крылья чаек, зачерпнувшие волну.
Дай обнять мне эту линию прибоя,
Берега твои, и ширь, и глубину!
Наверное, теперь не узнал бы ни сожженной и разрушенной фашистами Гдыни, ни живописных береговых дюн, изрытых окопами, усеянных могилами. На волне рашинской радиостанции немцы начали передавать свои сводки. Неужели Варшава пала?
15 сентября
Давно не встречался с героями своей поэмы. Война, наверно, должна будет внести некоторые коррективы в их приключения, а может быть, придется и заново переписать всю поэму — очень медленно разворачиваются в ней события, и теперь я вижу все больше и больше недостатков в композиции. Но самое трудное — это сказать в произведении правду о нашей жизни. Без этого имеет ли какую-нибудь ценность поэзия, если она претендует на нечто большее, чем забвение?
Пришла открытка от Лю. Мои новые стихи она получила. Из дома никуда выезжать не советует. На мой довольно наивный, по-видимому, вопрос о конце войны пишет: «Думаю, что война кончится тогда, когда будет уничтожен Гитлер и весь его фашистский сброд»
Написанные ею в письме, газетные эти строчки показались мне такой глубокой правдой! Далеко не все еще отдают себе в этом отчет.
В конце Лю пишет, что будущее зависит от нас. Но какое нас ждет будущее? Я несколько раз перечитал открытку и удивился, что на небольшой полоске бумаги Лю смогла уместить столько важных для меня сведений и еще хватило места, чтобы пожурить меня за то, что с опозданием отвечаю на ее письма…
16 сентября
Радио передает противоречивые сообщения о положении на фронте. Одно ясно — польская армия разбита и отступает. Случилось то, что давно предвидели люди, хоть сколько-нибудь знакомые с экономическим положением страны и политикой санации.
Утром над Пильковщиной низко пролетели два самолета. Звук их не был похож на тот, который приходилось слышать раньше. Но какие на них были знаки —в тумане нельзя было разглядеть.
Целый день копали возле Красновки картошку. И хоть было тепло, я собрал старые, вывороченные плугом пеньки и разложил костер. Подошли слободские пастухи, чтобы просушить свои пропитанные болотной ржавчиной онучи и одежду. Рассказали, что на островах нашли чей-то самогонный аппарат. Коровы, налакавшись браги, целый день ходили пьяные.
Дует теплый южный ветер, шелестят подвешенные над амбаром крендели лозы. В хате пахнет свежим хлебом, у нас его выпекают на целый месяц. До самого вечера на лавке остывали разложенные буханки. Нужно помочь маме перенести их в кладовку…
17 сентября
Не знаю даже, с чего начинать записывать события этого дня. Разве что с восхода солнца, которое хотя и взошло точно по календарю, но это уже был календарь новой жизни, и солнце взошло по-новому.
Утром приехали на велосипедах слободские хлопцы. Среди них был и Кирилл Коробейник. Они первые услышали по радио и привезли мне эту ошеломляюще радостную весть — Красная Армия перешла границу и идет освобождать Западную Белоруссию. Интересно, что сама идея освобождения Западной Белоруссии с помощью наших восточных братьев не была новой. Но за двадцать лет оккупации она превратилась, я бы сказал, только в литературную тему. И когда заветная мечта осуществилась, мы этому удивились не меньше, чем осуществлению сказки.
Я одолжил у Глинских велосипед, и мы всей компанией двинулись в Мядель, где, по слухам, была уже Красная Армия. И действительно, в Новоселках мы увидели толпу крестьян, которая приветствовала красноармейцев и кричала «Ура!» проходящим мимо машинам и танкам. Весь этот бесконечный поток людей и никогда не виданной нами техники с шумом и грохотом победоносно плыл на запад. Мы поднялись на пригорок между новым и старым Мяделем. Кавалерийские части останавливались накоротке возле мельницы и поили из Мястры своих лошадей, а бойцы смывали с лица дорожную пыль и усталость.
Так вот она, наша свобода! Только встречаю я ее совсем неподготовленным. Вошла в хату эта гостья, а я от волнения не знаю, куда ее усадить, чем угощать, с чего начать беседу. Мне припомнился рассказ моей мамы о встрече двух солдат-односельчан, не видевшихся несколько лет. «Сидят,— говорила она,— у нас на завалинке, скребут картошку, молчат и усмехаются, поглядывая один на другого, не веря в свое счастье, что встретились на тяжких дорогах войны».
Под вечер хлопцы пошли по имениям разоружать панов. Взяли под стражу всех сватковских полицейских. Одному коменданту удалось скрыться. Полицейские Трупа и Желязный, часто делавшие у нас обыски н гонявшие нас по этапу в Поставы, встретившись со мной, перепугались. Видно, думали, что мы им устроим самосуд за их допросы в застенке, протоколы, штрафы… Но никто их не трогал. Передали, как пленных, в руки красноармейцев. А я вооружился осадницкнм браунингом. Винтовки взяли хлопцы, те, что пошли отнимать оружие у стрельцов и узлянских осадников.
22 сентября
Официально нигде еще не работаю, но и дома бываю редко. Организуются временные управления и крестьянские комитеты, милиция: целыми днями с бывшими капезебовцами наводим новый порядок на земле.
25 сентября
Нарезали наделы бывшей панской земли малоземельным мядельчанам и новоселковцам. Тут пригодились и мои кой-какие знания, полученные когда-то на мелиоративных курсах, хотя отмерять приходилось без землемерных приборов — вожжами да шагами.
Сегодня, когда был в Крестьянском комитете, подошел ко мне военный корреспондент. Назвался Быковским. Я подарил ему «Под мачтой». Интересовался моим творчеством, моей жизнью. Спрашивал, что я думаю делать, над чем собираюсь работать и т. д.
29 сентября
С ужасом обнаружил, что мне исполнилось двадцать семь лет. А у меня только несколько сборников стихов, из которых 75 процентов слабых, 20 — средних и только, наверно, 5 процентов хороших. Похвалиться нечем.
1 октября
Дома — содом. Приезжают, приходят, идут разного рода посетители, словно я советчик по всем делам. Одним говорю, к кому обратиться, другим пишу заявления, просьбы в разные советские учреждения. Среди посетителей есть и такие, что трясутся за свою землю, свои лавки, деньги — за богатство, которое они жадно собирали десятки лет и которое вдруг потеряло свою былую ценность. Противно бывает даже смотреть на вчерашних хозяев жизни. А ведь еще не так давно все вынуждены были с ними считаться. Сейчас они стараются быть незаметными, чтобы только переждать это грозное и непонятное для них время, непредвиденные ими события. Почему-то большинству подобных им все исторические перемены, все революции кажутся преходящими эпизодами, какой-то ошибкой.
Нужно ехать в Вильно. Но пока что не получаю оттуда никаких вестей.
Начал писать стихотворение — первое стихотворение на освобожденной земле, черновик которого мне уже не нужно будет прятать. Начало его мне не пришлось долго искать — оно было на устах народа: «Здравствуйте, товарищи!»
2 октября
Стараюсь как можно больше занести в свой блокнот. Заметки мои довольно хаотичны, но я надеюсь, что когда-нибудь мне удастся сложить из них свою таблицу жизненных элементов.
Передо мной очень серьезная проблема, проблема овладения новой тематикой. Возможно, все, что я писал до этих дней, мне самому вскоре покажется посланием с того света.
Сегодня в обед коршун наделал переполох в курятнике. Пока достали дедово ружье, коршун уже был над баней, и мы не успели его как следует пугануть. Нужно выследить, где его пристанище.
За ночь ветер натряс антоновок. Отец взялся клепать косы, наверно, будем вокруг гумна — уже в который раз — косить отаву. А то лошади повадились ходить туда, а потом залезают и в прясло. Только и смотри за ними.
Под вечер наши часовые обстреляли группу полицейских. Теперь паны, скрываясь, тянутся к литовской границе.
3 октября
Из газет, что пришли сегодня в Мядель, узнал, что 26 сентября в Вильно состоялось собрание интеллигенции, на котором выступали А. Луцкевич, С. Бусел, Ф. Гришкевич… Луцкевич призывал белорусскую интеллигенцию энергичной работой обеспечить расцвет культуры, науки, искусства Западной Белоруссии. Неужели никто из работников газеты не знает, что некоторые из сегодняшних трибунов, пламенно приветствующих советскую власть, всю жизнь, как могли, боролись против нее.
Состоялось собрание и в Белостоке. На нем выступили советские писатели: Лыньков, Кирсанов, Долматовский, Исбах.
В больших городах уже идут советские фильмы. Не знаю еще, когда двинусь из дому, но начинаю собираться в дорогу: складываю рукописи, сборники.
Мама развесила на частоколе вымытые, выскребленные крынки. Одни — черные, другие — обливные, рыжие, третьи — совсем желтые. Со стороны до