— Мне страшно твоих глаз… Я знаю, мне нет прощения. Я одна… во всем виновата.
— Это наш последний разговор. Правду, одну только правду. Хочу знать я! — Голос обрывается в крике.
Она не испугалась, только как-то надорвано взглянула. И пошла навстречу…
— Одну… правду… Алешенька… Спрашивай, спрашивай, я все отвечу!
— С начала, мы все пройдем с начала, по штрихам, по деталям. Не упустим ни одной штришинки. Ни одной детали, чтобы тебе было понятно, кто ты такая.
— Ни одной деталинки…
— Ты меня передразниваешь?!
— Что ты, Алешенька, упаси господи. Я все скажу, как ты пожелаешь. Все!
Я отвел взгляд от ее груди. Притягивающе обернутой ситцем. Ее грудь вызывала у меня… Несколько дней назад она была нетронутой, ладной, высокой, упругой, не лапаной, выскакивающей из лифчика, как…
Я крутанул головой:
— Значит, тебя обокрали? Ложь первая! Ты солгала!
— Да, я солгала. Я не знала, как сказать: ну что же я могла сказать… Я боялась… сделать тебе больно.
— О чем я тебя просил? О чем я тебя предупреждал?
— Чтобы я всегда говорила правду. Одну только правду.
— Ты это сделала? Нет!
— Я буду говорить, я буду говорить одну только правду. Но… ты простишь меня, простишь?!
Она захватывает мой взгляд, всматриваясь в глаза.
— Простить — за что? Что ты себе переломала всю жизнь?.. Что ты на пятый день, как стала женщиной, на пятый… — вскричал в гневе мой голос.
Она схватила мои руки:
— Я знаю, Алешенька, я знаю. Я такая дура. Только не переживай так, только ты не переживай так. Я не могу видеть твое лицо таким. Я не верю, что я это сделала, это страшная бессмыслица.
— Почему ты оказалась в чужой машине?!
— Я устала. Это было такси, они сказали, что подвезут к стоянке…
— И как тебя подвезли?.. Ты довольна?! Конечно, тебе же всем нужно было показать свои ноги. Новую замшевую юбку.
— Меня никто не интересует. Я хотела нравиться только тебе.
— Почему же ты поехала в ресторан?! С неизвестными, первыми встречными мужиками!
— Я виновата. Мне нет оправдания… Никакого.
Я тяжело вздохнул:
— И что же ты делала в ресторане?
— Я выпила водки. Первый раз… Хотя я клялась себе: что все в первый раз буду делать с тобой… Только с тобой… Ну не смотри так, Алешенька, не смотри. Ударь меня… если хочешь! Ударь! Пусть тебе станет легче. За что же ты мучаешься? Господи, как я виновата перед тобой.
В глазах ее стоят слезы. Глаза ее красиво накрашены. Ни я, ни тушь еще не сдались ее слезам.
— Сколько ты выпила?
— Они мне подливали, говорили, в честь Дня Победы.
— Я не спрашиваю, что они делали! Я спрашиваю, сколько?!
— Несколько рюмок, — испуганно ответила она.
— А ты не знаешь, что бывает потом, когда тебя спаивают?!
— Я не волновалась, так как собиралась домой.
— Домой? Как же ты оказалась на Мосфильме?
— Я… опьянела и очень-очень захотела увидеть тебя.
— Значит, ты выпила, подзакусила и решила поехать ко мне — доразвлечься.
— Я соскучилась…
— Как ты очутилась в чужой квартире? Как?!
Она вздрогнула от моего вскрика.
— Они…
— Опять это слово «они»?
— Хорошо, я не буду говорить это слово.
— А ты не побоялась? Идти…
— Казались вежливыми и воспитанными. Там были их девушки, я уверена была…
— Ты уверена была?!
— Я думала… что заберу сумку и уйду.
— А не пришло в голову зайти ко мне, и мы бы вместе пошли за твоей сумкой.
— Я боялась, что ты узнаешь и будешь меня ругать…
— А теперь не боишься?
— Уже хуже быть не может. Я боюсь только за тебя.
— Дальше что было, наверху? Когда ты поднялась?..
— Алешенька, не надо, я не могу… Я не хочу вспоминать…
— Чтó было наверхý? — отчеканил я.
— Ты же не хочешь этого знать. Я не помню, я была пьяна… Алешенька, хватит боли. Я все забыла.
— Я жду.
— Сначала… все сели в одной комнате, а меня завели в другую. Посадили в кресло, и я… заснула. Потом я проснулась, за дверью слышались смех, голоса. Неожиданно вошли двое, было темно, они подошли к креслу. Один из них сказал: теперь развлечемся и отпустим тебя домой. Я попросила сумку, они засмеялись. «Поцелуешь — получишь сумку».
Я сказала, что не хочу никого целовать. Он взял меня за волосы, а другой зашел сзади большого кресла. Мне сжали шею, я хотела закричать, второй закрыл мне рот ладонью. Они в мгновение раздели меня догола. Я не успела даже понять, что произошло. Я пыталась встать, но у меня не было сил. Мне стало страшно. Второй схватил меня за руки и прижал их к спинке кресла. Я услышала, как расстегивается молния. Я не верила… «Нет!» — закричала я, мне зажали рот губами. И на меня навалился раздевшийся первый. Мои ноги раздвинули, мои кисти держали, лапы сжали мои бедра, Я попыталась дернуться, вырваться, но в меня что-то вогнали. Я хотела вытолкнуть, но он распял меня. Я выключилась, потеряв сознание. Это было совсем не как с тобой…
Я вздрогнул.
— За дверью продолжался смех и шум. Там смеялись, когда меня насиловали. Я, честно, больше ничего не помню. Как все кончилось… Я очнулась, собрала вещи, я боялась даже одеваться там. В комнате, где смеялись, одна из девушек отдала мне сумку и сказала: иди отсюда и забудь все, что было. Я взялась за шею. Спросила, где моя цепочка. Ее сняли, когда я спала, или когда… Меня вытолкнули на лестничную площадку и захлопнули дверь. Я перешла к твоему дому, и папина знакомая открыла мне…
— Во сколько ты пришла?
— Около двенадцати, я не помню точно. Я не могу найти часы.
— Их тоже?..
— Я не помню, были ли они на мне…
— Хорошую ты себе компанию нашла. Молодец.
Слезы катились по ее щекам. Лучшая тушь тронулась.
— Это все, что случилось?
— Да.
— Ты мне все рассказала?
— Да…
— Как ты узнала, что тебя заразили?
Она вздрогнула.
— Да-да, — добил я, — тебя заразили.
— Я виновата. Хорошо, что тогда ночью ты не… перебил.
— Я спрашиваю, как тебя заразили, не надо обсуждать меня.
— Со мной говорила врач, которая их осматривала после ареста. При изнасиловании полагается медицинское обследование всех… Я спросила: как вы узнали, что он болен? Она ответила как. Он и не думал лечиться. Меня послали в венерологический диспансер по месту жительства. Там взяли мазок, и на следующий день врач сообщила, что меня заразили… Надо пройти курс лечения от…
Я стоял и не верил, я стоял и не верил в весь этот бред. Еще неделю назад невинная девушка больна венерическим заболеванием. Почему зло предвосхитило добро? Зло победило добро.
У меня задрожало в голове, ослабли колени, я опустился на лавку. Подальше от нее.
— Ты понимаешь, чтó ты сделала?
Она кивнула неуверенно.
— Ты разрушила все, сломала. Когда все только начиналось…
Она всхлипнула, слезы полились с новой силой.
— Я не могу больше быть с тобой, Лита.
— Нет! — вскрикнула она и схватила меня за руки. — Алешенька, не бросай меня, не бросай, мой хороший. Я все сделаю для тебя, я замолю, я искуплю прощение.
Я встал.
— Это бесполезно, я никогда не прощу тебя. Ты одна виновата. Господи, почему ж так больно…
Она упала на землю и схватилась за мои колени.
— Не уходи, не уходи. Я тебя умоляю. Я вся изменюсь, буду жить и дышать одним тобою.
Мои руки опустились на ее голову, плечи затряслись. Прошло время.
— Алешенька, у меня для тебя еще одна неприятная новость…
— Что еще?!
— Нет, не бойся, я ничего не сделала. Следователь вызывает тебя для допроса. В шесть часов, прокуратура Гагаринского района. Он такой вязкий.
— Тот, что допрашивал тебя в отделении милиции?
— Это он.
— Значит, это тебе задавали вопросы… Ты опять солгала?
— Прости меня, я боялась, боялась, что ты узнаешь.
— А как ты могла разрешить своей сестре с ее любовником обманом заманить меня в венерологический диспансер. Чтобы меня ощупывал этот гадкий рябой сифилитик.
— Они сказали, что, может, это ты заразил меня. И надо проверить все контакты…
— И ты поверила, что я мог заразить тебя? Что я болен?!
— Нет, никогда, ни за что.
Она вздрогнула. Потом продолжала:
— Грязь… Господи, какая грязь. Почему ты должен быть в этом запачкан. Я преступница…
Я повернулся и стоял к ней спиной. Я не мог сделать шаг и уйти от нее. Я хотел уйти и не мог. Шаг. Я не мог сделать этот шаг…
Прокуратура Гагаринского района расположена в трехэтажном здании из красно-грязного кирпича.
— К кому? — спрашивает дежурный. Как будто я не мог ошибиться входом дверью.
— Следователь Фалосов.
— Кабинет тринадцатый.
Я шел, как на казнь. Приглашение на казнящий допрос. И вместе с тем мне было интересно узнать, выспросить, выяснить. Болезненные вопросы, которые я не мог обсуждать с ней. Но самое главное — я жаждал узнать, на сколько их посадят. В тюрьму какого режима? И когда?
Я постучал в дверь, после чего вошел.
— Садитесь, — безразлично сказал он. Следователь безразличного вида. В кабинете все было казенным: стол, стулья, папки, решетки на окнах. Он бесцветно смотрел на меня. Я ждал. Следователь Фалосов был такой же нудный, как и его фамилия. Он разговаривал со мной таким тоном, как будто я месяцами напрашивался к нему и напросился. Я сразу почувствовал, что не нравлюсь ему. Хотя тщательно оделся и причесался к встрече с ее следователем. Понимая, что многое зависит от него, а самое главное — расследование преступления. (Которое над ней совершили.)
Он взял бесцветную папку и раскрыл ее.
— Моя фамилия Фалосов. Я вызвал вас для дачи свидетельских показаний по делу некоего Гадова. Вы знакомы с девушкой по имени Лита Лакова?
Я кивнул, проглотив ком в горле.
— Ваши фамилия, имя, отчество?
Все по казенному протоколу. Он знал, конечно, мои имя, фамилию, отчество. Иначе он бы не мог вызвать меня. Как бы он мог?