придал я Пете ускоренье… Страшно
и стыдно вспоминать, но в этот миг
я счастлив был. И весь багаж бумажный,
все сотни благородных, умных книг
не помогли мне поступить отважно
и благородно. Верный ученик
блатного мира паханов кремлевских,
я стал противен сам себе. Буковский
который раз садился за меня…
Но речь не обо мне. Поинтересней
предметы есть, чем потная возня
нечистой совести, чем жалобные песни
советского интеллигента, дня
не могущего провести, хоть тресни,
без строчки. В туалетах, например,
рисунки! Сколько стилей и манер
разнообразных — от условных палок
и треугольников до откровенных поз
совокупленья. Хохлома, и Палех,
и Гжель, и этот, как его, поднос,
конечно же, красивее беспалых,
безглазых этих пар. И все же нос
не стоит воротить, — быть может, эти
картинки приоткроют нам секреты
искусства настоящего. Вполне
возможно, механизм один и тот же…
А надписи? Нет места на стене
свободного. И, Господи мой Боже,
чего тут только нет. Неловко мне
воссоздавать их. Буду осторожен.
Квартирных объявлений бойких слог
там очень популярен — номерок
дается телефонный и глаголы
в первом лице, в единственном числе —
хочу, сосу, даю. И подпись: Оля
или Марина. В молодом козле,
выпускнике солнечногорской школы,
играло ретивое, на челе
пот выступал, я помню, от волненья.
Хоть я не верил в эти объявленья.
Встречались и похабные стишки
безвестных подражателей Баркова.
И зачастую даже потолки
являли взору матерное слово:
всем тем, кто ниже ростом, шутники
минетом угрожали. Но сурово
какой-то резонер грозил поэту,
который пишет здесь, а не в газету!..
Вот, в сущности, и все. Давно пора
мне закругляться. Хоть еще немало
в мозгу моем подобного добра —
и липкий кафель Курского вокзала,
и на простынке смертного одра
носатой утки белизна, и кала
анализ в коробкé, и турникет
в кооперативном платном нужнике.
И как сияла твердь над головою,
когда мочился ночью на дворе,
как в электричке мечешься порою
и вынужден сойти, как в январе
снег разукрашен яркою мочою,
Как злая хлорка щиплется в ноздре,
как странно надпись: «Требуйте
салфетки» —
читать в сортире грязном, как конфетки
из всякого дерьма творит поэт.
Пускай толпа бессмысленно колеблет
его треножник. Право, дела нет
ему ни до чего. Он чутко внемлет
веленьям — но кого? откуда свет
такой струится? И поэт объемлет
буквально все, и первую любовь
ко всякой дряни ощущает вновь.
«Гармония есть цель его». Цитатой
такой я завершаю опус мой,
Или еще одной — из Цинцината.
Цитирую по памяти — Земной…
нет, мировой… всей мировой проклятой…
всей немоте проклятой мировой
назло сказать… нет, высказаться… Точно
не помню, к сожаленью… Но построчно
когда бы заплатили — хоть по два
рубля — я получил бы куш солидный.
Уже 7 сотен строк. Пожалуй, хва.
Кончаю. Перечесть немного стыдно.
Мной искажалась строгая строфа
не раз. Знаток просодии ехидный
заметит незаконную стопу
шестую в ямбах пятистопных. Пусть
простит Гандлевский рифмы. Как попало
я рифмовал опять. Сказать еще?
И тема не нова — у Марциала
смотри, Аристофана и еще,
наверно, у Менандра. И навалом
у Свифта, у Рабле… Кого еще
припомнить? У Гюго канализация
парижская дана. Цивилизацией
ватерклозетов Запад обозвал,
по-моему, Леонтьев. Пушкин тоже
об афедроне царском написал
и о хвостовской оде. И Алеша
в трактире ужасался и вздыхал,
когда Иван, сумняшеся ничтоже,
его вводил в соблазн, ведя рассказ
о девочке в отхожем месте. Вас,
быть может, удивит, но Горький окал
об испражненьи революцьонных толп
в фарфор… Пропустим Белого и Блока…
А вот Олеша сравнивает столп
библейский с кучкой кала невысокой.
Таксист из русских деликатен столь,
что воду не спустил. И злость душила
бессильная эстета-педофила.
И Вознесенский пишет, что душа —
санузел совмещенный… Ну, не знаю.
Возможно… Я хочу сказать — прощай,
читатель. Я на этом умолкаю.
Прощай, читатель, помнить обещай!..
Нет! Погоди немного! Заклинаю,
еще немного! Вспомнил я сейчас
о том, что иногда не в унитаз
урина проливается. О влажных
простынках я ни слова не сказал.
Ну согласись, что это крайне важно!..
Однажды летней ночью я искал
в готическом дворце многоэтажном
уборную. И вот нашел. И стал
спокойно писать. И проснулся тут же
во мгле передрассветной, в теплой луже.
Я в пятый класс уже переходил.
Случившееся катастрофой было.
Я тихо встал и простыню скрутил.
На цыпочках пошел. Что было силы
под рукомойником я выводил
пятно. Меж тем светало. И пробили
часы — не помню сколько. Этот звон
таинственным мне показался. Сон,
казалось, длился. Потихоньку вышел
я из террасы. Странно освещен
был призрачный наш двор, (смотрите выше
подробнее о нем). И небосклон
уже был светел над покатой крышей
сортирною. И, мною пробужден,
потягиваясь, вышел из беседки
коротконогий пес. Качнулись ветки
под птицею беззвучной. На песке
следы сандалий… Улица пустынна
была в тот час. Лишь где-то вдалеке
протарахтела ранняя машина…
На пустыре, спускавшемся к реке,
я встретил солнце. Точно посредине
пролета мостового, над рекой
зажглось, и пролилось, и — Боже мой! —
пурпурные вершины предо мною
воздвиглись! И младенческая грудь
таким восторгом и такой тоскою
стеснилась! И какой-то долгий путь
открылся, звал, и плыло над рекою,
в реке дробилось, и какой-нибудь
искал я выход, что-то надо было
поделать с этим! И пока светило
огромное исходило, затопив,
расплавив мост над речкой, я старался
впервые в жизни уловить мотив
еще без слов, еще невинный, клялся
я так и жить, вот так, не осквернив
ни капельки из этого!.. Менялся
цвет облаков немыслимых. Стоял
пацан босой, и ветер овевал
его лицо, трепал трусы и челку…
Нет. Все равно. Бессмысленно. Прощай.
Сейчас я кончу, прохрипев без толку:
Поэзия!.. И, в общем, жизнь прошла.
Верней, проходит. Погляди сквозь щелку,
поплачь, посмейся. Вот и все дела.
Вода смывает жалкие листочки.
И для видений тоже нет отсрочки —
лирический герой встает с толчка,
но автор удаляется. Ни строчки
уже не выжмешь. И течет река
предутренняя. И поставить точку
давно пора. И, в общем, жизнь легка,
как пух, как пыль в луче. И нет отсрочки.
Прощай, А. X., прощай, мой бедный друг.
Мне страшно замолчать. Мне страшно
вдруг
быть поглощенным этой немотою.
И ветхий Пушкин падает из рук.
И Бейбутов тяжелою волною
уже накрыт. Затих последний звук.
Безмолвное светило над рекою
встает. И веет ветер. И вокруг
нет ни души. Один лишь пес блохастый
мне тычется в ладонь слюнявой пастью.
М. Гаспаров. Классическая филология и цензура нравов … 4
Марциал. Эпиграммы … 5
А. Илюшин. Ярость праведных. Заметки о непристойной русской поэзии XVIII–XIX … 7
Из «Девичьей игрушки» … 14
А. Зорин. Барков и барковиана. Предварительные замечания … 18
И. Барков. Ода Приапу … 22
А. Олсуфьев. Елегия на отъезд в деревню Ванюшки Данилыча … 24
Приношение Белинде … 25
A. Пушкин. Тень Баркова … 26
Г. Левинтон, Н. Охотин. «Что за дело им — хочу…» О литературных и фольклорных источниках сказки А. С. Пушкина «Царь Никита и 40 его дочерей» … 28
К. Тарановский. Ритмическая структура скандально известной поэмы «Лука» … 35
Лука Мудищев. Поэма … 36
B. Сажин. Рука победителя. Выбранные места из переписки В. Белинского и М. Бакунина … 39
Т. Печерская. Русский демократ на rendez-vous … 40
B. Марков. История одних точек … 44
Г. Левинтон. Достоевский и «низкие» жанры фольклора … 46
А. Чудаков. «Неприличные слова» и облик классика.