Если к китайцам и японцам Владимир Арсеньев относился с недоверием и опаской, то его отношение к инородцам было трепетным и сочувственным. Он глубоко переживал по поводу разрушения их традиционного образа жизни, к чему приложили руку и китайцы, и русские: «Они принесли болезни, спирт и деньги, погубившие впоследствии так много людей». Показательно, что Арсеньев ставит болезни (прежде всего оспу), спирт и деньги в один ряд.
Об инородцах Владимир Арсеньев пишет: «Не они пришли к русским, а, наоборот, русские пришли к ним, захватили их земли…» Ещё: «Они младшие наши братья… Благодаря счастливому стечению обстоятельств мы опередили их – и только!» По словам Арсеньева, именно инородцы показали русским и нефтяные месторождения Сахалина, и золотые россыпи, и перевалы через Сихотэ-Алинь, и годные для заселения места. «Самый факт жизни этих людей где-то в глухой тайге, в тысячах километров от населённых пунктов – является несомненно полезным… Мириться с вымиранием инородцев значит мириться с вымиранием большей части населения Сибири». Арсеньев вспоминал колонизацию Америки, уничтожение «наиболее свободолюбивых, жизнеспособных и гордых» индейцев, которое «навсегда останется на совести европейцев», и заявлял: подобного не должно повториться. Вместе с тем современный ему опыт работы американского государства с индейцами Арсеньев приветствовал: «Ныне среди американских индейцев есть лица, кончившие университеты. Нигде в настоящее время инородческий вопрос не стоит так благоприятно, как у американцев! Нам остаётся только его скопировать». Учёный предлагал оградить инородцев от пьянства, организовать медицинскую помощь, отвести наделы для охоты и рыбалки: «Предоставим инородцам развиваться самим из рыболовов и охотников в огородники и земледельцы, помогая осторожно примерами и отнюдь их не насилуя».
Вред инородцам приносили не только болезни и спирт, но и бездумное «оевропеивание»: «Последнее время под давлением русской администрации инородцы стали жить в деревянных домах, отапливаемых железными печками… По моему мнению, это ужасное зло… Представьте себе человека, то сидящего около накалённого докрасна камина, то спящего в лесу зимою без огня». Коренные приморцы впервые узнали, что такое ревматизм, плеврит, воспаление лёгких. «Жилища инородцев должны находиться в полном соответствии со всем укладом их жизни. Русская изба… врывается диссонансом в их жизнь. Для того, чтобы инородцы могли безнаказанно жить в домах с печками, они в корне должны переменить всю свою жизнь с момента появления ребёнка на свет Божий до последнего вздоха при старости, – а это не так легко!» – доказывал Владимир Арсеньев. Одной из причин вымирания инородческого населения он называл подавленное состояние духа: «Всё, что было им дорого и свято, – их обычаи, шаманство, праздники, могилы отцов, – всё это подверглось осмеянию со стороны пришельцев. Я сам видел, когда крестьяне жгли гробницы инородцев». Арсеньев мог смотреть на происходящее глазами самого «дикаря», а не высокомерного европейца-миссионера, и даже выступать в защиту шаманизма: «Шаман камланил и преподавал советы… Нет сомнения, что некоторые нервные болезни излечивались гипнозом… Вера в шаманство если и не излечивала больных, то в значительной степени облегчала их страдания… Как только от инородцев стали отнимать шаманство, они… почувствовали пустоту, и в душе их произошёл раскол. Одно крещение, обращение в православие при оставшихся анимистическими мировоззрениях инородцев на природу есть те же домики с печами, вторгшиеся в уклад жизни первобытного охотника и зверолова».
Поначалу Владимир Арсеньев без опытного проводника чувствовал себя в тайге неуверенно, казался беспомощным, как доктор Ватсон без Шерлока Холмса. («Неужели понимай нету?» – мог бы, подобно Дерсу, поинтересоваться опытный следопыт Холмс у простодушного Ватсона; символичным кажется тот факт, что доктора Ватсона у Игоря Фёдоровича Масленникова и капитана Арсеньева у Акиры Куросавы сыграли родные братья – забайкальские уроженцы Виталий и Юрий Соломины.) После встречи с гольдом он радуется, словно ребёнок, вновь обретший отца: «Теперь я ничего не боялся. Мне не страшны были ни хунхузы, ни дикие звери, ни глубокий снег, ни наводнения. Со мной был Дерсу. С этими мыслями я крепко уснул».
С каждым годом Владимир Арсеньев приобретал не только таёжный опыт и «маршевую втянутость», но и уважение коренного населения. В экспедиции 1908–1910 годов он уже далеко не «чечако». Инородцы прозвали Арсеньева «Чжанге», что значит «судья» или «старшина». Капитан Чжанге («капитан» здесь – не воинский чин: таёжные люди называли так всех российских должностных лиц) даже научился объясняться с «туземцами» на их языках. Владел и особым местным «волапюком» – смесью искажённых русских и китайских слов, присыпанной «маньчжуризмами». «Например, “шанго” – хорошо, – приводит поэт Несмелов слова Арсеньева. – Этого слова нет… ни на русском, ни на китайском языках. Китайцы думают, что это русское слово, мы – что оно китайское. Но понимаем его одинаково: хорошо».
Восточный фронт: «боксёры» и хунхузы
Информации об участии Владимира Арсеньева в боевых действиях немного, хотя он занимался не только наукой, но и прямыми обязанностями военного человека.
Боевое крещение поручик принял в 1900 году, по пути во Владивосток. Ещё недостроенная Транссибирская магистраль заканчивалась в Забайкалье. Дальше приходилось пересаживаться на суда и добираться по Шилке и Амуру до Хабаровска, чтобы оттуда по Уссурийской железной дороге доехать до Владивостока. В пограничном Благовещенске всех военных, включая Владимира Арсеньева, сняли с парохода и мобилизовали для подавления вспыхнувшего в Китае «боксёрского», или ихэтуаньского восстания.
Первопричиной мятежа стали действия Англии и Франции, которые в XIX веке методично грабили Китай. Не чувствуя себя на своей земле хозяевами, радикально настроенные китайцы восстали. В ответ на убийства иностранцев, китайцев-христиан и осаду дипломатических миссий альянс Италии, США, Франции, Австро-Венгрии, Японии, Германии, России и Англии ввёл в Северный Китай войска. Основной боевой силой стали русские, взявшие Пекин, и японцы. Впрочем, об участии России в подавлении восстания и в царское, и тем более в советское время предпочитали помалкивать, рассматривая инцидент как случайный эпизод на фоне многолетней дружбы Китая с Россией.
В те дни, в июле 1900 года, Благовещенск и российские суда на Амуре подвергались обстрелу с китайской стороны. Владимир Арсеньев в составе отряда генерал-лейтенанта Константина Николаевича Грибского[259] оборонял Благовещенск, за что был награждён серебряной медалью «За поход в Китай». В послужном списке Арсеньева есть запись о том, что он 20 июля участвовал «в деле при выбитии китайцев с позиции и гор. Сахалина» (имеется в виду пограничный китайский город Сахалян[260] отделённый от Благовещенска нешироким в этих местах Амуром).
Не раз высказывались предположения об участии Владимира Арсеньева в Русско-японской войне 1904–1905 годов, основанные на наградах, полученных офицером в этот период. Однако документами эта версия не подтверждается. Напротив, известно, что в период войны Арсеньев занимался рекогносцировкой на юге Приморья – от Суйфуна (река Раздольная) до Майхе (река Артёмовка).
Николай Гондатти, в 1911 году назначенный генерал-губернатором Приамурья, позвал Владимира Арсеньева, как сказали бы сейчас, в свою команду. Офицера перевели на гражданскую службу (с сохранением военного чинопроизводства) и назначили старшим производителем работ Уссурийской межевой партии при Переселенческом управлении. Впоследствии Арсеньев стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Сам он, надо сказать, был недоволен тем, что Гондатти пытался «пристегнуть» его к чиновничьей работе. Писал Петру Козлову: «Административная деятельность мне не по душе. Я с удовольствием променял бы даже губернаторский пост на скромную роль географа-исследователя, хотя бы и в самом малом масштабе».
В 1911 году Владимир Арсеньев по приказу Николая Гондатти представил последнему доклад, в котором предложил ряд шагов «для вырешения вопроса о выселении китайцев из Уссурийского края» – браконьеров, бандитов, нелегальных мигрантов… Арсеньев предложил объявить китайцам, чтобы они заканчивали свои дела и уходили, иначе их выдворят силой; при этом, считал он, надо точно отделить тазов от китайцев, что непросто, и первых оставить в крае. Арсеньев предложил свозить китайцев в пересыльные пункты, где бы их ждали пароходы для отправки на родину. Звероловные ямы подлежали уничтожению, орудия добычи – конфискации, фанзы как притоны хунхузов и браконьеров – сжиганию. Возле слов Арсеньева о том, что операции по выселению следует производить в течение трёх лет, Гондатти сделал пометку: «Сколько понадобится». Вскоре Арсеньеву выдали секретное предписание: во главе отряда отправиться в Иманский и Никольск-Уссурийский уезды, в Ольгинский и Заольгинский станы Приморья «для выяснения условий проживания там китайцев и для принятия соответствующих мер к аресту и выселению не имеющих там права жительства». Предлагалось, между прочим, организовать тайную платную агентуру. Предусматривались арест «наиболее вредного элемента», конфискация у всех китайцев оружия. Арестованным давали возможность устроить свои дела с имуществом, стариков не трогали, курильщикам опия разрешали взять с собой запас наркотика.
В дневнике Владимир Арсеньев педантично отмечал, сколько фанз сожжено, звероловных ловушек уничтожено, китайцев и корейцев арестовано: «На реке Такэме, в бассейне Такумчи и на Арму мною сожжено 26 зверовых фанз… Уничтожено 4824 соболиных ловушки… Задержанные в горах китайцы все мною были арестованы как хищники и соболёвщики…» Ночами часовые охраняли арестованных, которых порой было так много, что обстановка становилась тревожной. Когда отчаянные китайцы попытались бежать, их остановил только ружейный огонь («стреляли нарочно мимо», уточняет Арсеньев). Пятерым удалось скрыться…