[266], которому вдова Арсеньева Маргарита перед арестом передаст бумаги учёного; если осенью 1933 года Фадеев таёжными тропами шёл с Сучана в Улахинскую долину, а проводником его был Василий Глушак – богатырь, тигролов и медвежатник, бывший партизан, спутник Арсеньева и друг Дерсу?
Из экспедиции 1927 года Владимир Арсеньев отправлял заметки в хабаровскую «Тихоокеанскую звезду». В 1939-м эти тексты поместил журнал «На рубеже» – дальневосточный «толстяк», а очерк Арсеньева «Голодовка на реке Хуту» вышел в этом журнале ещё в 1934-м. В 1935-м Александр Фадеев на некоторое время стал редактором «На рубеже»…
В текстах своих Арсеньев и Фадеев «встречаются» то и дело. Это и понятно: жили в Приморье, писали в одно – плюс-минус – время. Но дело ещё и в настроенности на одну волну.
У Арсеньева и Фадеева – общая литературная генеалогия. Горький говорил, что Арсеньев объединил в себе Брема и Купера, сам Арсеньев указывал в сцене знакомства с Дерсу: «Передо мной был следопыт, и невольно мне вспомнились герои Купера и Майн Рида». Фадеев называл своими учителями тех же Купера и Майн Рида, Джека Лондона… Не случайно бремовская «Жизнь животных» фигурирует у Фадеева в «Последнем из удэге» – с её помощью подпольщики зашифровывают переписку.
Можно говорить не только об общем географическом, литературном, лексическом пространстве обоих писателей, но и о буквальных совпадениях и даже прямых заимствованиях, сделанных Александром Фадеевым у Владимира Арсеньева.
У Арсеньева упомянут Кашлев по прозвищу «Тигриная Смерть» – неожиданно тихий, скромный человек. У Фадеева в «Последнем из удэге» читаем: «Мартемьянов сказал Серёже, что Гладких – сын прославленного вайфудинского охотника, по прозвищу “Тигриная смерть”, убившего в своей жизни более восьмидесяти тигров. Правда, по словам Мартемьянова, Гладких-отец был скромный сивый мужичонка, которого бивали и староста, и собственная жена». В фильме «Аэроград», над которым режиссёр Александр Довженко начинал работать вместе с Фадеевым, прозвище «Тигриная смерть» носит Степан Глушак, охотник и партизан.
Известны следопытские таланты Дерсу – а вот описание удэгейца Сарла у Александра Фадеева: «Рассматривая следы, человек заметил дорогу, идущую из соседнего распадка. Он немного спустился, изучая её. Одна лошадь была поменьше, кованная только на передние ноги, другая – побольше, кованная на все четыре. Вёл их один – русский, судя по обуви, – человек с небольшими ступнями. Несмотря на то, что он лез в гору, он шёл не на носках, как ходят молодые, сильные люди со здоровым сердцем, а ставя накось полные ступни, – человек этот был немолодой».
В «Дерсу Узала» Владимира Арсеньева говорится: «Лет 40 назад удэгейцев в прибрежном районе было так много, что, как выражался сам Люрл, лебеди, пока летели от реки Самарги до залива Ольги, от дыма, который поднимался от их юрт, из белых становились чёрными». Ту же фразу приводит Александр Фадеев в «Последнем из удэге»: «Когда-то народ был велик. В песне говорилось, что лебеди, перелетая через страну, становились чёрными от дыма юрт».
Фадеев был внимательнейшим читателем Арсеньева. Из выступления Фадеева на конференции московских писателей в марте 1941 года, где обсуждалась повесть Нины Александровны Емельяновой[267] «В Уссурийской тайге»: «Возьмём “В дебрях Уссурийского края” Арсеньева. Там дыхание покрупнее. Он ставил более серьёзные проблемы гуманизма. Эту книгу можно пустить массовым тиражом, но имейте в виду, что и эта книга тоже не была книгой для всех… Какая-то сторона этого произведения не доходила до читателя…»
Называя Владимира Арсеньева писателем «не для всех» (это, разумеется, не в упрёк Арсеньеву – скорее в упрёк читателю), сам Александр Фадеев писал для всех. Если Арсеньев подходил к материалу, прежде всего, как учёный, хотя степень беллетризации в его прозе достаточно высока, то Фадеев дополнял Арсеньева, осмысливая тот же самый материал в чисто художественном ключе. Произведения Арсеньева кажутся фундаментом, на котором Фадеев строил свой романный текст. Фадеев продолжил с того места, где остановился Арсеньев. Арсеньев помогал Фадееву, но и Фадеев – Арсеньеву, вытаскивая его темы и сюжеты в поле массовой (в хорошем смысле слова) литературы.
Прозу Александра Фадеева возводили к толстовской и горьковской традициям, но есть в ней и несомненные арсеньевские мотивы. Вряд ли на кого-то Владимир Арсеньев вообще повлиял сильнее – разве что на Михаила Пришвина с его дальневосточными произведениями 1930-х. Яснее всего влияние арсеньевских текстов на Фадеева прослеживается в таёжных главах «Последнего из удэге». Сам Фадеев не скрывал своей преемственности: «Об этом народе (удэгейцах. – В. А.) имеются прекрасные исследования В. К. Арсеньева… Я считал себя вправе использовать эти труды в своём романе».
Возможно, даже имена героев «Последнего из удэге» Фадеев брал у Арсеньева. У последнего упомянут старик Люрл – это имя встречаем и в «Последнем из удэге». Описывая зверства китайца Ли Тан-куя, Арсеньев упоминал: «Двое из удэхейцев – Масенда и Само из рода Кялондига… поехали в Хабаровск с жалобой». Масенда появляется и у Фадеева. У фадеевского Сарла тоже есть двойник: Арсеньев писал, что в местности со странным названием Паровози живёт старшина удэгейцев Сарл Симунка.
Как и Владимир Арсеньев, Александр Фадеев доброжелательно относился к инородцам и негативно – к местным китайцам, их закабалявшим. Арсеньев называл удэгeйцев первобытными коммунистами – о том же писал Фадеев: «Пржевальский совершенно не понял удэгейцев… Он, конечно, не мог и подозревать, что имеет дело с первобытными коммунистами…» Герой фадеевского рассказа «Землетрясение» Кондрат Сердюк (его прототип – вышеупомянутый Василий Глушак) говорит о гольдах: «Благородство в них есть… Потому что у них промеж себя братский закон». Тот же Сердюк вспоминает разговор с неким «образованным полковником», который «места наши на карту снимал», – не с Арсеньевым ли?
С другой стороны, книги Владимира Арсеньева отнюдь не были единственным источником знаний Александра Фадеева о жителях Уссурийского края. Скажем, вот как Арсеньев писал о таёжных бандитах – «промышленниках»: «Промышленник идёт в тайгу не для охоты, а вообще, “на промысел”… Он ищет золото, но при случае не прочь поохотиться за “косачами” (китайцами) и за “лебедями” (корейцами), не прочь угнать чужую лодку, убить корову и продать мясо её за оленину. Встреча с таким промышленником гораздо опаснее, чем встреча со зверем». А вот фадеевский Мартемьянов: «Случилось так, что русский тут один, промысленник, убил в тайге ихнего удэгея. Промысленник тут – это такая профессия: ходит он по тайге, высматривает бродячих манз или корейцев, которые, скажем, с мехами идут, или с пантами, или с корнем женьшенем, и постреливает их полегоньку. Называется это – охота за “синими фазанами” да за “белыми лебедями”, потому китайцы всегда в синем ходят, а корейцы в белом». Налицо некоторые расхождения: «промышленники» и «промысленники», «косачи» и «фазаны». Ряд деталей Фадеев явно брал из других источников или собственного опыта.
Есть у Арсеньева и Фадеева некоторые различия в акцентах. Если Арсеньев с горечью писал о разрушении традиционного быта инородцев опиумом, водкой, оспой и вообще цивилизацией, то Фадеев был убеждён в пользе модернизации и приобщения туземцев к достижениям века. Его Сарл – удэгеец прогрессивный: «Весной он добыл у корейцев семена бобов и кукурузы и, впервые в истории народа, понудил женщин возделать землю». У сидатунских китайцев (китайцы из Сидатуна – нынешнего села Мельничного – фигурируют и у Арсеньева) Сарл подсмотрел схему домашней мельницы с использованием труда мула…
Если интеллигентный Владимир Арсеньев ощущал чувство брезгливости по отношению к некоторым чертам инородческого быта, то молчал об этом. Не то – у краснознамённого Александра Фадеева. Вот его Серёжа Костенецкий, во многом автобиографичный, попадает к удэгейцам: «Чем ближе они подходили к посёлку, тем ощутимее становился донёсшийся к ним ещё издалека тошноватый запах несвежей рыбы, разлагающейся крови и чада и тот специфический острый чесночный запах, которым пахнут туземные жилища и одежды… Серёжа, почувствовав внезапный приступ тошноты, отвернулся…»
Владимир Арсеньев в повести «Сквозь тайгу» так описывал камлание шамана: «…Было достойно удивления, откуда у этого старого человека бралось столько энергии… Он куда-то мчался, кого-то догонял и кричал, что не видит земли, что мимо него летят звёзды, а кругом холод и тьма». А вот Александр Фадеев: «Толстолицый рябой удэге с неимоверно длинными обезьяньими руками… выделывал вокруг костра чудовищные прыжки, часто ударяя в бубен, сутулясь и сильно вращая задом… Он проделывал эти телодвижения без единого возгласа, с лицом серьёзным и сосредоточенно-глупым от напряжения… Позы, которые принимал пляшущий, были так дики, нелепы и унизительны и так порой смешны, что Серёже делалось неловко за него». Арсеньев так написать не мог. Для него важнее было другое – этический кодекс инородцев, их жизнь в гармонии с собой, природой, друг c другом.
В пятой части недописанного «Последнего из удэге» Фадеев хотел показать борьбу инородцев против китайских эксплуататоров-«цайдунов», описать лесных бандитов – хунхузов… Не будет большой натяжкой сказать, что он собирался перевести наблюдения и выводы Арсеньева в художественное поле, беллетризовать его «Китайцев в Уссурийском крае».
И Арсеньев, и Фадеев открывали Приморье большой России. Каждому выпала здесь своя война: Арсеньев дрался с «ихэтуанями» и хунхузами, Фадеев – с японскими интервентами. Фадеев не окончил «Последнего из удэге» – Арсеньев не завершил «Страну Удэхе».
Владимир Арсеньев не дожил до пятидесяти восьми, Александр Фадеев – до пятидесяти пяти. Первый завещал похоронить себя в тайге, но был погребён в городе. Второй просил похоронить его рядом с матерью, – а его как VIP-персону союзного значения положили на Новодевичьем.