В возрасте за 30 лет вступил в брак со смоленской крестьянкой Ефросиньей Павловной Смогалёвой (1883–1953). Помимо её первого сына Якова (погиб на фронте в 1919-м), у них было ещё трое сыновей: Сергей (умер младенцем в 1905-м), Лев (1906–1957) – фоторепортёр и прозаик, писавший под псевдонимом Алпатов, Пётр (1909–1987) – охотовед.
В 1931 году Михаил Пришвин совершил поездку в Приморье, итогом которой стала повесть «Женьшень» и другие произведения.
В 1940 году 67-летний писатель познакомился с 41-летней Валерией Дмитриевной Лиорко (Лебедевой; 1899–1979), пережившей два неудачных брака. После сложного развода Пришвина с Ефросиньей Павловной они поженились и счастливо прожили до конца его жизни.
Скончался от рака желудка 16 января 1954 года. Похоронен на Введенском кладбище в Москве.
«Здешние особенно интересуются, какое впечатление оставил на меня Д. В. Это потому, что им опереться не на кого, нет авторитетных лиц (поэтов, писателей), кто бы растолковал эту природу», – записал Михаил Пришвин в Приморье в 1931 году.
Слова эти не устарели и сегодня.
Бегство на восток
Дальневосточной поездке Михаила Пришвина предшествовал непростой для него период. Рапповцы[318] наступали на «попутчиков», Пришвина критиковали за «бегство от классовой борьбы», пеняли на то, что он входит в «контрреволюционную» писательскую организацию «Перевал»… Сам того не желая, он оказался в гуще политической борьбы. «Главное для Пришвина в эти годы – не бросить писательство, не уехать за границу, не покончить с собой (всё это постоянно возникает в дневнике), а заниматься своим делом, “отстоять жизнь”, то есть писать и, по возможности, выжить», – указывает исследователь творчества писателя Яна Зиновьевна Гришина.
Михаил Пришвин всерьёз думал о том, чтобы вернуться к профессии агронома или вообще покинуть страну. Писал, что находится «накануне решения бежать из литературы в какой-нибудь картофельный трест или же проситься у военного начальства за границу»…
Вскоре действительно бежал – но не в трест и не за границу, а в Свердловск на стройку Уралмаша, с некоторой иронией написав об этом в дневнике: «Деньги получены от “Достижений” (имеется в виду журнал «Наши достижения», заказавший писателю очерк. – В. А.)… едем в Свердловск искать достижения».
Командировка оказалась неудачной, картины грандиозной стройки Пришвина не вдохновили: «Строительство это внешнее и непрочное, внутри его те же слёзы и кровь». Ещё: «Я так оглушён окаянной жизнью Свердловска, что потерял способность отдавать себе в виденном отчёт, правда, ведь и не с чем сравнить этот ужас, чтобы осознать виденное». Перечисляя огромное количество проблем – организационных, бытовых, идеологических – писатель в то же время отметил: «Это стремление вперёд так огромно, что будущее становится реальней настоящего».
Но себя он на этой стройке не видел, не нашёл.
Решил махнуть на Дальний Восток – подальше от города и человека, поближе к дикой природе.
Куда именно ехать – вопроса не было: Михаил Пришвин был очарован книгами Владимира Арсеньева о Приморье. В 1928 году Арсеньев навещал Пришвина в Загорске, приглашал в гости. Арсеньев был важен Пришвину не только как дальневосточный «гений места», но и как обладатель особого взгляда на мир. «Чрезвычайно подвижный, энергичный человек… Быстро и много говорит…» – записал Пришвин после визита Арсеньева. Книгу «В дебрях Уссурийского края» Пришвин назвал «огромным очерком, вполне удовлетворяющим во всех отношениях требованиям высокохудожественной литературы». Не раз говорил о том, что хочет поехать с фотоаппаратом по арсеньевским местам. Записал в декабре 1928 года: «Съездить на Дон или к Арсеньеву».
Пришвин приехал к Арсеньеву – но только уже после смерти путешественника. Владимир Клавдиевич скончался в сентябре 1930 года, а в июне следующего года Михаил Михайлович подписал договор с газетой «Известия» о поездке, которая во многом определила его дальнейшую судьбу.
«Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве…»
Из Москвы Михаил Пришвин выехал 8 июля поездом вместе с сыном Львом[319]. «Так сколько же раз обернётся колесо от Москвы до Владивостока? Диаметр колеса приблизительно известен, и от Москвы туда – девять тысяч километров, – вот задача на сон грядущий, чтобы, считая до утомления, отделываться от наплывающих мыслей и, не докончив трудного счёта, уснуть…» – записывает он в поезде.
По мере того как поезд приближается к пункту назначения, Михаил Пришвин отмечает: «Что земля не наша, а какая-то даурская что ли – это ещё около Хабаровска ясно показалось в цветах возле самых рельс. Потом… прошла одна ночь в стремительном беге курьерского поезда прямо на юг, и в эту одну ночь езды по Уссурийской долине узоры растений и самый воздух переменились ещё больше». Ещё: «Всю ночь шёл дождь, и настоящий, а не то, что мы, приезжие, здесь принимаем за дождь… Как трудно здесь быть сельским хозяином! Там, в недрах страны, почти всегда мы можем накануне сказать, какая завтра будет погода… Здесь на дню семь пятниц, приезжий человек после нескольких усилий понять что-нибудь опускает руки и обращается за советом к китайцу».
На подъезде к Владивостоку: «…Солнца уже не было там и моросило из тумана что-то среднее между дождём и росой: бус, как называется это моросиво на Камчатке и других тихоокеанских островах. Из-за этого буса не было особенной радости при встрече с морем…» Во Владивостоке бытует особое, хотя нечасто теперь употребляющееся слово для обозначения этого туманодождя: «чилима́». Отметим здесь же, что Камчатку Пришвин записал в острова.
Поезд прибыл во Владивосток 18 июля. В Приморье Михаил Пришвин проведёт более трёх месяцев – пробудет здесь до 29 октября[320]. 58-летний писатель (как раз на 58-м году ушёл из жизни Владимир Арсеньев, о котором в это время Пришвин неизбежно думал) совершит около двадцати поездок: Майхе, Посьет, мыс Гамова, Сидеми, Песчаный…
Михаил Пришвин объехал весь юг Приморья – от острова Путятина, где он любовался лотосами Гусиного озера (мимоходом заметив: «Величие моря делает эти озёра и лагуны жалкими и нечистоплотными лужами»), до острова Фуругельма, где знакомился с песцовой зверофермой. Фотографировал, изучал тайгу, оленеводческие хозяйства. Во Владивостоке встречался с лесоводами, охотниками (в том числе с руководителем рыбных промыслов, писателем Трофимом Борисовым – знакомым Арсеньева и Фадеева), посещал Ботанический сад на Океанской, лисятник на Седанке. Делал панорамные снимки города с Орлиной и Тигровой сопок, посетил китайский театр…
Пожалуй, самое сильное впечатление на писателя произвёл нынешний Хасанский район на крайнем юго-западе Приморья с живописными бухтами, сопками, распадками. Здесь Михаил Пришвин не раз переживал настоящие озарения. В Табунной пади (близ нынешнего Безверхова) записал: «Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут, у края земли, возле белого кружева солёной воды, среди ракушек, морских звёзд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!), на твёрдой земле тут лучше всего: тут вся трагедия мира, тут всё, и в этом огромном я тоже живу».
В этих же местах он увидел знаменитый «камень-сердце», который позже описал в повести «Женьшень»: «У самого моря был камень, как чёрное сердце. Величайший тайфун, вероятно, когда-то отбил его от скалы и, должно быть, неровно поставил под водой на другую скалу; камень этот, похожий своей формой на сердце, если прилечь на него плотно грудью и замереть, как будто от прибоя чуть-чуть покачивался. Но я верно не знаю, и возможно ли это. Быть может, это не море и камень, а сам я покачивался от ударов своего собственного сердца, и так мне трудно было одному и так хотелось мне быть с человеком, что этот камень я за человека принял и был с ним как с человеком. Камень-сердце сверху был чёрный, а половина его ближе к воде была очень зелёная: это было оттого, что когда прилив приходил и камень весь доверху погружался в воду, то зелёные водоросли успевали немного пожить и, когда вода уходила, беспомощно висели в ожидании новой воды… Я лёг на камень и долго слушал; этот камень-сердце по-своему бился, и мало-помалу всё вокруг через это сердце вступило со мной в связь, и всё было мне как моё, как живое. Мало-помалу выученное в книгах о жизни природы, что всё отдельно, люди – это люди, животные – только животные, и растения, и мёртвые камни, – всё это, взятое из книг, не своё, как бы расплавилось, и всё мне стало как своё, и всё на свете стало как люди: камни, водоросли, прибои и бакланы, просушивающие свои крылья на камнях совершенно так же, как после лова рыбаки сети просушивают…»
«Всё на свете стало как люди» – явная отсылка к Дерсу.
«Есть такие сентябрьские утренники в Приморье, когда не мороз, а только первая прохлада с росой и строгостью после звёздной ночи согласует силы природы в творчестве роскошно цветистой, сказочно прекрасной и, вероятно, единственной по красоте в мире осени – приморской осени», – записывает очарованный странник.
Когда Михаил Пришвин пишет о городе – в данном случае о Владивостоке – интонация сразу меняется: «Доски из тротуара повыбраны, легко ночью сломать ногу. Выбирают доски на топливо, потому что угольный кризис, а кризис, потому что рабочие-китайцы забастовали… Приходится идти не деревянным тротуаром, а шевелить ботинками камни». Тема дорожного покрытия появляется и в другой записи. Мостовая на центральной улице Ленинской (ныне Светланская) оказывается уложенной плитами с разорённого кладбища: «Сегодня шёл по улице Ленина (около Версаля), и вдруг мне как будто буквы какие-то явились на камнях мостовой, я, остановился и действительно увидел буквы, а рядом были целые слова, вырезанные на камне: “Упокой, Господи!” и через несколько камней: “прах Зинаиды Ивановны”». Ещё: «…Нашёл я… половину имени своей невесты, которую когда-то потерял в сутолоке жизни и потом д