В нескольких местах Михаил Пришвин формулирует философию «Дальвостока». Например: «Русскому всё непонятно на Д. В., растения невиданные, животные, насекомые, в особенности непонятны и неожиданны переходы в погоде. Вот когда это поймёшь, что именно здесь не Урал, где старые горы кончились, развалились и богатства их все лежат на виду, что здесь молодые горы и вся природа бунтует, начинаешь приходить в себя, разбираться во всём: эти все перемены в природе вследствие особенной силы напряжения разрушения и созидания…»
Или: «Вот тут-то и пришла мне в голову простейшая мысль, которая мгновенно осмыслила всё то долгое время, пока я в раскалённом от жары вагоне ехал, проезжая десять тысяч километров. Двигаясь вперёд, как двигалась история казацких завоеваний, мы достигли, наконец, предельной точки земли у Тихого океана. Казалось бы, конец продвижения, а нет… Дело казацкого расширения перешло к большевистскому, и в этом весь смысл нашей истории. Так сложился путь казацкого продвижения и большевистского в один путь…»
В те годы Михаил Пришвин не раз и не два пытался понять, осмыслить, объяснить большевизм, связать его со всей предшествовавшей русской историей, примириться с предопределённостью и необратимостью Октября. Ещё в поезде он записывает: «На одной стороне Союза, на западе стоит страшный враг – это разумное мещанство немцев, на другой, восточной стороне иррациональное мещанство китайцев. Трудно сказать, которое сильнее и опаснее для большевика: мещанство немецкое соблазняет разумным устройством повседневной личной жизни, согласованной, впрочем, и с жизнью общественной; китайское мещанство, презирающее материальное расширение благ в своём пассивном сопротивлении насилию, соблазняет своей личной свободой, которая остаётся и у раба в его ночных сновидениях, и у смертельно больного, когда сама боль как бы устаёт и на короткое мгновенье уходит. Этим формам немецкого и восточного стационарного мещанства только по внешности противоположно американское динамическое мещанство, где в абсолют взят не покой, а вечное движение. Но это, конечно, тоже одна из форм мещанства, характерного, вообще, разобщённостью между собой личностей, составляющих то или другое общество или государство. Мы хотим всем этим формам мещанства западного, восточного и американского противопоставить коллектив, в котором внешние перегородки между личностями будут расплавлены: тысячи глаз в таком коллективе беспрепятственно глядят на негодного члена и тысячи рук выбрасывают его вон, тысячи людей восхищаются хорошим примерным человеком, воспитываются и так мало-помалу преодолевают в себе тот грех, который отцы называли “первородным”».
Ещё: «…Не фашисты, а мещанство является противоположным коммунистам». Ещё: «Я не контрреволюционер, напротив, я охраняю революцию от всех видов опасностей её окостенения».
Было у писателя в Приморье ещё одно дело. Живший в то время во Владивостоке внучатый племянник Достоевского Сергей Иванов вспоминал: «На Эгершельдском кладбище пожилой человек с большим букетом цветов остановил меня и спросил, не помогу ли я ему найти могилу писателя Владимира Клавдиевича Арсеньева. Я охотно согласился. Когда мы пришли, мой спутник поклонился могиле и положил цветы к основанию памятника… Это был Михаил Михайлович Пришвин».
В затонувшей субмарине:Арсений Несмелов
БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Арсений Иванович Митропольский (Несмелов) – поэт, прозаик, журналист. Родился 8 (20) июня 1889 года в Москве в семье надворного советника, секретаря Московского окружного военно-медицинского управления, писателя-толстовца Ивана Арсеньевича Митропольского. Младший брат литератора Ивана Ивановича Митропольского. В 1908 году окончил кадетский корпус. В августе 1914-го мобилизован. Воевал на австрийском фронте, ранен, награждён, демобилизован в апреле 1917 года в чине подпоручика.
Предположительно, в 1917 году женился на Екатерине Владимировне Худяковской (1895–1988). Воевал против большевиков в армии Колчака, служил адъютантом коменданта Омска, получил чин поручика. С войсками генерала Каппеля отступал до Читы. В 1920–1924 годах – во Владивостоке, занимается журналистикой и литературой, берёт псевдоним «Несмелов», издаёт стихотворные сборники.
В 1920 году родилась дочь Наталья. В 1924 году вместе с несколькими бывшими белыми офицерами ушёл в Китай. Жил в Харбине, публиковался в местной русскоязычной периодике, советской прессе. В 1927 году брак с Екатериной Худяковской распался.
Вступил во Всероссийскую фашистскую партию, сотрудничал с Японской военной миссией. В августе 1945 года арестован Смершем, отправлен в СССР. Согласно официальной справке, 6 декабря того же года умер в тюрьме пограничного посёлка Гродеково.
В 1990 году в Москве вышел сборник Арсения Несмелова «Без Москвы, без России». Первое собрание сочинений Несмелова в двух томах издано в 2006 году владивостокским «Рубежом».
Странный он выбрал себе псевдоним: «Несмелов».
Каким-каким, а несмелым он точно не был.
Оказывается, таким образом поручик Арсений Митропольский, закончив свои войны и навсегда сняв погоны, решил сохранить память о друге – белом офицере, погибшем под Тюменью и носившем фамилию Несмелов.
«Ты – в вытертой кобуре, я – в старой солдатской шинели…»
Человек по имени Арсений Митропольский родился в 1889 году в Москве.
Поэт и прозаик Арсений Несмелов родился на войне. Вышел из шинели не гоголевской – офицерской.
Об оружии он пишет не просто со знанием дела – почти с нежностью.
Вот – о пулемёте:
На чердаке, где перья и помёт,
Где в щели блики щурились и гасли,
Поставили трёхногий пулемёт
В царапинах и синеватом масле.
Через окно, куда дымился шлях,
Проверили по всаднику наводку
И стали пить из голубых баклаг
Согретую и взболтанную водку.
О своей винтовке № 572967:
Две пули след оставили на ложе,
Но крепок твой берёзовый приклад…
О револьвере:
Ты – в вытертой кобуре,
Я – в старой солдатской шинели…
Нас подняли на заре,
Лишь просеки засинели…
Или вот, из прозы: «Смерть… пришла бы к нему в подвале местного ГПУ, ударив ему в затылок обряженной в никель пулькой из ствола автомата». Имеется в виду револьвер-«автомат» – офицерский «самовзвод», курок которого не нужно было взводить вручную после каждого выстрела. В текстах профессионального военного много подобной невыдуманной конкретики.
Его литературные родственники – и Денис Давыдов[326], и Михаил Лермонтов, и современники из разных окопов (прежде всего Гумилёв[327] – но и Тихонов[328], и Луговской[329]…). Не в том дело, кого куда определила история, а в поэтическом первородстве и принадлежности к общей литературной традиции, которая выше разделения по баррикадам.
На «германскую» недоучившийся студент попал в августе 1914 года в чине прапорщика. В составе 11-го гренадерского Фанагорийского полка воевал с австрийцами. В 1915-м награждён орденом Святого Станислава 3-й степени «за отличие в делах против неприятеля» (впереди будет ещё Святая Анна 3-й степени с мечами и бантом). В том же году выйдет первая книжечка – «Арсений Митропольский. Военные странички», хотя по большому счёту это ещё черновики. И всё-таки уже здесь виден несмеловский почерк: автор намеренно избегает героического пафоса, сосредотачивается на фронтовой повседневности, продолжает Толстого и Куприна…
В марте 1916 года Митропольский получает звание подпоручика, в ноябре становится начальником охраны штаба 25-го корпуса. Был ранен, 1 апреля 1917 года отчислен в резерв.
В российской прозе Первая мировая, попав в тень последовавших за ней событий, отразилась слабее, чем в западной, где были Ремарк[330], Хемингуэй[331], Гашек[332], Олдингтон[333], Селин[334], Барбюс[335], Юнгер… У нас «империалистическая» появляется у Алексея Толстого[336], Шолохова[337], Пастернака[338], Горького, Пильняка, Гумилёва… – но как бы в неглавной роли, периферийно. Мировая война как-то быстро скатилась к «незнаменитым». Если о Гражданской появилось множество мощных книг, то на «империалистическую» социального заказа не было. Героический офицер, орденоносец, командир роты Михаил Михайлович Зощенко[339] писал не о том, как попал под газовую атаку, а о Ленине, Миньке с Лёлей, нэпманах и обывателях.
Военные рассказы Арсения Несмелова – замечательное исключение. Он написал о Первой мировой суровые и крепкие, как солдатское обмундирование, тексты. После Великой Отечественной заговорят о «лейтенантской» прозе, а здесь какая – «прапорщицкая», «поручицкая»? Именно Несмелов кажется предтечей советской «окопной» прозы. Великолепный «Короткий удар» (филолог, поэт Илья Николаевич Голенищев-Кутузов[340], в 1920–1955 годах живший в эмиграции, а затем переехавший в СССР, справедливо указывал: эта повесть не уступает лучшим страницам Ремарка), «Полевая сумка», «Мародёр», «Военная гошпиталь», «Тяжёлый снаряд», «Контрразведчик», «Полковник Афонин»… В этих текстах – детальное изображение военной реальности, психологии убивающего и умирающего. Исповедальная искренность – и в то же время какая-то офицерская, мужская сдержанность, осознанная скупость на «страшные» детали, юмор сильного человека. Пришедшие поколением позже Виктор Некрасов, Эммануил Казакевич, Юрий Бондарев