[433] Она явилась в марте 1862, во второй книжке „Русского вестника“, как знаем. Все слова курсивом назначены автором письма. (Прим, П. В. Анненкова.)
[434] Отрывок из этого письма М. Каткова к нему Тургенев приводит в одном из примечаний к своему объяснению „По поводу „Отцов и детей““ (Тургенев, т. 10. стр. 352).
[435] Муж и жена Тютчевы, Николай Николаевич и Александра Петровна — близкие друзья Белинского в последние годы его жизни. С того же времени завязалась тесная дружба и Тургенева с Тютчевыми, особенно с Александрой Петровной. Ее письмо от 23 июня 1848 г. о последних днях Белинского Тургенев приобщил к своим воспоминаниям о нем. Тютчевы „осудили“ роман „Отцы и дети“ за тенденциозное изображение в нем молодого поколения.
[436] См. письмо Тургенева к Каткову от 30 октября/11 ноября 1861 г. (Тургенев, т. 12, стр. 324–325).
[437] Неверно. Кроме „благоразумных советчиков“ (Боткина, Анненкова и др.), от Тургенева требовал переделок романа и Катков, и в журнальном варианте писатель пошел ему на уступки, хотя затем, уже в отдельном издании, он и восстановил в ряде случаев начальную редакцию.
[438] Н. А. Добролюбов скончался 17/29 ноября 1861 г.
[439] „Последняя статья“ Н. А. Добролюбова — „Забитые люди“ (о произведениях Ф. М. Достоевского, вышедших к тому времени), напечатанная в № 9 „Современника“ за 1861 г.
[440] Слух, оказавшийся неверным, как уже упоминали. (Прим. П. В. Анненкова.)
[441] Эти слова принадлежат М. Е. Салтыкову-Щедрину, и высказаны они в письме сатирика к Анненкову.
Анненков писал свой очерк-воспоминание о Писемском в конце 1881 — в самом начале 1882 г., то есть вскоре же после смерти писателя (январь 1881 г.), и называл этот очерк „пространным некрологом“.
Мемуарист располагал богатым биографическим материалом, собранным к тому времени женой и сыном писателя, но мало использовал его. В письме к Е. П. Писемской от 28 октября 1881 г. он подчеркивал, что пишет не биографию, а именно воспоминания и ставит своей целью „определить с некоторой достоверностью нравственные качества“ А. Ф. Писемского, „те богатства души, мысли и таланта, которые лежали в основе его природы“ („А. Ф. Писемский. Материалы и исследования“, изд. АН СССР, М.-Л. 1936. стр. 17). Ив этом качестве воспоминания Анненкова действительно являются одной из интересных зарисовок духовного облика Писемского, его умонастроений и взглядов в пятидесятые — шестидесятые годы, когда мемуарист особенно близко знал писателя.
Вместе с тем воспоминания эти содержат и вдумчивый критический очерк творчества Писемского, краткую, но содержательную характеристику основных его произведений — ранних повестей, романов „Тысяча душ“ и „Взбаламученное море“, драмы „Горькая судьбина“, — сопровождаемую любопытными размышлениями об особенностях его таланта, манере письма, об отличии памфлета от сатиры и т. д.
Анненков был одним из ближайших и верных друзей Писемского на протяжении четверти века. Писатель дорожил его критическим мнением, делился с ним творческими планами, неоднократно читал ему и Дружинину свои произведения еще в рукописи. Анненков внимательно следил за творческим развитием писателя, много писал о его произведениях. и Писемский был прав, когда в одном из писем 1875 г. признавался. что все его литературные труды „прошли под наблюдением“ дружеского и эстетического ока Анненкова („А. Ф. Писемский. Материалы и исследования“, изд. АН СССР, М.-Л. 1936, стр. 294).
Проникновение в психологию творчества Писемского, характеристика и силы и слабости его как художника — самая ценная сторона воспоминаний Анненкова. По его справедливому мнению, Писемский обладал замечательной „непосредственной силой творчества“, но ограниченность его умственного горизонта, бедность миросозерцания и идеалов, а следовательно, и отсутствие внутренней „дисциплины“ сплошь и рядом приводили к тому, что писатель оказывался „под деспотическим управлением воображения и фантазии, которые могли играть им (и играли) по своему произволу“.
Осмысление общественного значения публицистической и художественной деятельности Писемского — наиболее слабая сторона воспоминаний Анненкова. Мемуарист не скрывал от своих друзей, что он писал очерк о Писемском с явной тенденцией, во-первых, „выбелить грехи героя“, то есть оправдать Писемского в глазах либеральных кругов, развеять миф о его „измене“ в годы реформы прежним, якобы либеральным убеждениям, а во-вторых, противопоставить образ Писемского-консерватора, „простого человека“, представителя „русской толпы“, — „героическим фигурам“ русского освободительного движения и тем „ослабить значение идолов нынешнего времени“, то есть революционеров-разночинцев (см. письмо Анненкова к М. М. Стасюлевичу от 23/11 февраля 1882 г. в сб. Стасюлевич, стр. 399).
Анненков безусловно прав, когда подчеркивает и своеобразие и единство общественно-политической позиции Писемского в литературном движении пятидесятых и шестидесятых годов, его разноречие с либералами, его трезвый взгляд на вещи, его скептицизм в отношении либеральных реформ, его органическое недоверие и даже ненависть ко всевозможным либеральным прожектам и упованиям.
Будучи в целом человеком консервативных взглядов, откровенно и прямо нападая в шестидесятые годы на революционно-демократический лагерь, Писемский вместе с тем оказывался чужд и ретроградной идеологии „верхних“ слоев дворянско-буржуазного общества, вел „непрерывную войну“ с царской цензурой, оберегавшей „чистую“ публику от его „площадных“ разоблачений и грубого юмора.
Анненков верно подмечает в лучших произведениях Писемского, в его обличениях мотивы того темного, консервативного демократизма, который свойствен в период ломки крепостных устоев и зажиточному мужику, и волостному писарю, и мелкопоместному дворянчику, и мелкочиновной разночинской сошке.
Но Анненков не только „оправдывает“, но и явно идеализирует Писемского, когда приписывает ему „духовное родство“ с народом, именует „историческим великорусским мужиком“ вроде второго Ломоносова и т. д. или когда темный и грубый натурализм, свойственный многим произведениям Писемского („плотяной реализм“, как говорил Щедрин), приравнивает к „народному мышлению“.
Тенденциозность Анненкова в обрисовке идейно-литературной борьбы шестидесятых годов и черты явной апологии в характеристике Писемского и его творчества вызвали нарекания со стороны А. Н. Пыпина при печатании воспоминаний в четвертой книжке „Вестника Европы“ за 1882 г. Очевидно, Пыпину принадлежит и то примечание, которое редакция журнала сделала к характеристике шестидесятых годов, имеющейся в воспоминаниях (смотри ниже).
Анненков не согласился с мнением Пыпина. Когда воспоминания были уже напечатаны, он писал М. М. Стасюлевичу от 15/3 апреля 1882 г. из Бадена: „Хотя А. Н. Пыпин не совсем доволен статейкой, но все-таки остаюсь в убеждении, что образ и обстановка Писемского верны и не без занимательности для современного поколения написаны“ (Стасюлевич, стр. 400). Тепло отозвался о воспоминаниях Анненкова Тургенев. „Какая славная его статья о Писемском“, — писал он М. М. Стасюлевичу из Парижа 26/14 апреля 1882 г. (там же, стр. 202).
Товарищество М. О. Вольфа, предпринявшее первое посмертное издание сочинений А. Ф. Писемского (1884) и уже напечатавшее в первом томе биографический очерк о писателе С. Венгерова, пошло на то, чтобы вырезать этот очерк и заменить его более доброжелательными по тону воспоминаниями Анненкова. Анненков, вероятно, просмотрел текст воспоминаний для книжной публикации, изменил название на „А. Ф. Писемский как художник и простой человек. Критико-биографический очерк“. Была также опущена фраза в конце воспоминаний:
„Мы расстались, выражая надежду свидания по лету будущего года“, в отдельных случаях внесены малозначительные изменения.
В настоящем издании воспоминания печатаются по журнальному тексту („Вестник Европы“, 1882, № 4).
[442] См. более подробный и откровенный рассказ Анненкова о разгуле в это время правительственной реакции в России в его очерке „Две зимы в провинции и деревне“.
[443] Анненков называет здесь состав так называемой „молодой редакции“ „Москвитянина“, объединения временного, во многом случайного и крайне расплывчатого в идейно-творческом отношении. Мемуарист идеализирует роль и значение этого объединения, замалчивает откровенно реакционные черты в его деятельности — и пропаганду идей „чистого искусства“, и проповедь „народности“ в славянофильском духе, и апологию под видом „нового слова“ слабых, мелодраматических и идиллических сторон в произведениях Островского, Потехина и того же Писемского.
[444] Анненков жил в это время в Симбирске. Повесть Писемского „Тюфяк“ (второе из напечатанных его произведений) была опубликована в октябрьском и ноябрьском номерах „Москвитянина“ за 1850 г. Повесть „Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына. Брак по страсти“ — в февральском — апрельском номерах того же журнала за 1851 г.
[445] Письма Писемского к И. И. Панаеву, которые имеет здесь в виду Анненков, до сих пор не обнаружены. Интересов провинциальной читающей публики Писемский касался и в своей переписке с Некрасовым (см., например, его письмо к Некрасову от октября 1854 г. по поводу успеха „Фанфарона“ — „А. Ф. Писемский. Материалы и исследования“. М.-Л. 1936, стр. 78–79). Знакомство Писемского с Панаевым состоялось, очевидно, в начале 1851 г., когда Писемский приезжал из Костромы в Москву. Роман „Богатый жених“ стал публиковаться в „Современнике“ в 1851 г. с октябрьской книжки и печатался вплоть до майского номера 1852 г.
[446] Неточно: Писемский переехал на жительство в Петербург в конце 1854 г.
[447] Велеречивые и крайне туманные рассуждения о „новом сильном слове“, вызвавшие в дальнейшем ходе литературной полемики немало насмешек, впервые высказаны были Ап. Григорьевым в обозрении русской литературы за 1851 г. („Москвитянин“, 1852, книги 1, 2, 3, 4) по поводу „Бедной невесты“ А. Н. Островского.