Н. А. Добролюбов не раз зло высмеивал Анненкова-критика за мелочность и формализм анализа, прикрытые архитуманной фразеологией. Например, в начале статьи «Когда же придет настоящий день?», не называя Анненкова по имени, он почти дословно цитирует место из его статьи «Наше общество в „Дворянском гнезде“ Тургенева» насчет «тончайших поэтических оттенков жизни… острого психического анализа..» понимания невидимых струй и течений общественной мысли как характерный пример беспредметного эстетского краснобайства.
Н. Г. Чернышевский положительно отзывался об историко-литературных работах Анненкова, но его эстетские статьи, его попытки вкупе с Дружининым преодолеть «неудовлетворительность понятий Белинского» он считал жалким эпигонством.
Познакомившись с «программной» статьей Анненкова «О значении художественных произведений для общества» (в дальнейшем «Старая и новая критика»), Щедрин писал в письме к Дружинину в 1856 году:
«Возвращаю Вам 4 No „Русского вестника“; там есть статья Анненкова, которая Вам будет очень приятна, потому что она заключает в себе теорию сошествия святого духа». И в статье 1856 года о стихотворениях Кольцова Щедрин посчитал необходимым резко и прямо ответить Анненкову, не называя его по имени, на его «теорию сошествия святого духа» — на реакционно-идеалистическую трактовку им проблем художественности и народности.
В дальнейшем Анненков уже не печатал подобных программных высказываний. В годы демократического подъема он пытался писать статьи в духе ранее отвергаемой им «социяльной» критики «Литературный тип слабого человека…», по поводу «Аси» Тургенева, 1858, «Деловой роман в нашей литературе», по поводу «Тысячи душ» А. Писемского, 1859, и другие). Но лавирование, эклектизм, а главное, безжизненность трусливой либеральной мысли, узость взгляда делали малоинтересными и эти критические опыты Анненкова.
С поражением царизма в Крымской войне и смертью Николая I активизируется либеральное движение, являвшееся симптомом нараставшего демократического подъема. В дошедшей до нас переписке с Тургеневым, беседах с Герценом и Огаревым, следы которых остались в их письмах, наконец в своих критических статьях этих лет Анненков славословит даже и явно половинчатые шаги самодержавия, направленные к «обновлению» русской жизни, к освобождению крестьян. Он в восторге от планов и работы редакционных комиссий, в которых заседают его светские и либеральные друзья — «петербургские прогрессисты». Ему кажется, что близится к исполнению дело, о котором всю жизнь мечтал Белинский.
В статье «Литературный тип слабого человека…» Анненков прямо берет под защиту либерально настроенную дворянскую интеллигенцию, страдавшую робостью и непоследовательностью в общественном деле. По мнению Анненкова, это не «отжившее», как думали революционные демократы, а «единственно рабочее» поколение, оно — «основа для всего дельного, полезного и благородного». По его убеждению, Россия, вступившая на путь мирного прогресса и прозаического дела, не нуждается в «героическом элементе», в появлении «чрезвычайных, огромных личностей, так высоко ценимых Западной Европой». В России уместен лишь «домашний героизм», то есть будничный и упорный труд сообща «образованных и благонамеренных людей» на почве легального прогресса.
Как видим, дискуссия о «лишних» и «слабых» людях, развернувшаяся в русской литературе в период демократического подъема, носила политически актуальный характер. Речь шла не об исторической справедливости в отношении к типу «лишнего человека»; спор шел о том, кому быть идейным вождем, кому и куда направлять ход исторических событий — либералам или демократам, к жалким реформам по указке царизма или к решительной революционной развязке.
В эти годы Анненков возобновляет приятельские отношения с Герценом, приветствует его лондонские издания; ему особенно импонирует обличительство в «Колоколе». В то же время он восхищается статьями прямого идейного врага Герцена — Б. Чичерина, вместе с Боткиным и Дружининым питает глухое недоброжелательство к Чернышевскому и Добролюбову, ко всей линии «Современника», печатается в «Русском вестнике» Каткова, вызывая этим неоднократные нарекания со стороны Герцена.
Чем дальше развиваются события, тем Анненкова все больше и больше тревожит нарастание демократического подъема — и брожение среди крестьян и ожидании «поли», и твердая, последовательная линия Чернышевского и Добролюбова, идущих во главе молодого поколения
Известно, что Анненков был одним из тех, кто, используя старые приятельские связи и играя на либеральных иллюзиях Герцена, спровоцировал его выступления в «Колоколе» в защиту «лишних людей» от нападок «желчевиков» из «Современника».
В 1856–1861 годах Герцену и Огареву казалось, что в лице Анненкова они имеют верного, испытанного друга, близко стоящего к ним по убеждениям. В действительности Анненков был так же далек от них, как В. Боткин или К. Кавелин. Когда в «Колоколе» от 1 февраля 1861 года появилась статья Герцена «Провинциальные университеты», в которой свежие силы молодой демократической России противопоставлялись монархическому либерализму, Анненков писал Тургеневу 11 февраля 1861 года: «Недавно я прочел в заметке одного моего приятеля — и нашего, — что настоящие люди у нас в Харькове, Казани и в других отдалённых местах. Счастливец! Он один их и видит; для нас это тайна.
Имея в виду один из проектов освобождения крестьянства, всевозможные проволочки с подготовкой реформы в правительственных сферах, Огарев писал Анненкову 20 ноября 1860 года: „А может, оно и лучше, может, развязка из движения общественного невольно выйдет… Тебе все будет не вериться… Но сила обстоятельств сильнее твоего неверия“.
На самом же деле Анненков не „не верил“, как думалось Огареву а был принципиальным противником той „развязки“ с крепостными порядками, на которую возлагали надежды революционные демократы. Поборник „свободы“, „европеизма“ и „гуманности“, он искренне ратовал за отмену крепостного права, а вместе с тем так же искренне являлся убежденным сторонником помещичьей собственности на землю и „порядка“ на основе просвещенного абсолютизма, гарантирующего „образованному меньшинству“ из имущих классов преимущественное положение в государстве. По-видимому, в беседах с Герценом и Огаревым даже и в 1860 году Анненков держался куда „левее“, чем был на самом деле, и в этом они очень скоро убедились.
В письме к Тургеневу, озаглавленном „На другой день“ (то есть от 6 марта 1861 года, так как царский манифест, подписанный 19 февраля, был объявлен в столицах лишь 5 марта), ликующий Анненков недоумевал, почему народ так безразлично отнесся к „освобождению“, <будто… не получал никакого сюрприза, а только должное, ему следующее и за держанное слишком долго неисправным плательщиком».
В письме к тому же Тургеневу под названием «Три неделя спустя — (от 25 марта 1861 года) Анненков по-прежнему славословит грабитель-скую крестьянскую реформу как „русскую революцию“, которая, в от-личие от западных, совершается „во благонравии и в какой-то ceрьезности“. Но в этом же письме встречаются строки иной тональности. „Положения“ очень сложны, — пишет Анненков, — иногда идут наперекор народным понятиям о праве и собственности и уже повсюду образуют нечто вроде тяжбы между владельцем и крестьянами».
Массовые крестьянские волнения в степной полосе, последовавший в ответ на царский манифест о «воле» и захватившие частью и родную Анненкову Симбирскую губернию, личные его взаимоотношения с крестьянами в родовом поместье Чирьково показали, сколь далек он был в свое либеральной утопии от реальной действительности.
Правда, Анненков по-прежнему краснобайствует насчет того, что по своему характеру реформа, дескать, соответствует «исконным условиям русского народного быта», но в действительности, на примере своих же собственных столкновений с крестьянами, он убеждается, что крестьянство мечтает о новой, «полной воле», а потому и царские «Положения» означают не социальный «мир», а начало «войны, борьбы и столкновения» между помещиками и крестьянами. Имея в виду предоставленное помещикам право полюбовно решать с крестьянами вопросы о размежевании н выкупных платежах, Анненков писал в том же письме к Дружинину из Чирькова от 12 июля 1861 года: «Добровольное соглашение так же осуществимо, как царство любви на земле. Ничего не остается более, как рабски следовать за буквой положения, что я и сделаю с облегчениями, какие будут возможны, и тотчас же покину этот взволнованный, далеко не умиренный и тайно озлобленный край».
В годы контрнаступления реакции, организованного царскими властями вскоре же после объявления «воли», Анненков, хотя и с разного рода оговорками, оказался, вкупе с другими либералами, «в разношерстном стаде Каткова» (Герцен).
В 1861 году он фактически и навсегда порывает с Герценом и Огаревым. В 1862 году на страницах катковского «Русского вестника» появляется заключительная часть его памфлета «Февраль и март в Париже, 1848 г.». И вступление к памфлету и само повествование об «умственной анархии», якобы пережитой Францией в 1848 году, имеют целью предупредить русское общество от повторения подобных «случайных» событий. В этом же году в «Современной летописи», на страницах которой М. Катков с разрешения властей начинает печатать клеветнические измышления о Герцене и Огареве, появляется статья Анненкова «Письмо из Киева», проникнутая шовинистическими настроениями.
В 1863 году, в связи с выступлением Герцена и Огарева в поддер-жку польского восстания, «трезвый» Анненков уже прямо и откровенно обвиняет былых друзей в отсутствии политического чутья. «А что за год мы прожили? — писал Герцен своей приятельнице М. К. Рейхель 28 августа 1864 года, — Даже Павел Анненков и тот лягнул в письме».
В дальнейшем Анненков даже и теоретически пытался обосновать свой отход вправо. По его мнению, крестьянская и судебная реформы шестидесятых годов являются якобы столь крупными и радикальными социальными переворотами «мирного» характера во всем строе русской жизни, что они в корне исключают историческую потребность в революционной деятельности на русской почве. Пореформенной России нужны, дескать, не Герцены, не Чернышевские и даже не Базаровы, а «трезвые» деятели легальной и мирной будничной работы вроде Калиновича из «Тысячи душ» Писемского или тургеневского Потугина из «Дыма».