— Ты по ней не скучаешь? — спросила она и неожиданно для себя увидела мелкое лицо за переговорной решеткой, мстительное и одинокое.
— Уже много лет подряд я не скучал ни по кому, кроме тебя, — ответил он с тревогой и прижал ее руку к себе еще крепче.
— Может, зайдем куда-нибудь и выпьем, прежде чем возвращаться домой? — неожиданно предложила Лизе. Ее бесконечно пугала мысль о том, чтобы снова войти в гостиную — всё равно что в детство, которое никогда ей не принадлежало.
— Да, давай, — послушно согласился он. — Можем заглянуть в «Жемчужину».
Это была небольшая грязная пивнушка, куда они раньше часто отправлялись под конец дня, уложив детей спать. На непокрытом столе остались круги от пивных бокалов, в глубине зала каменщики в рабочей форме играли в бильярд.
— Два двойных виски, — заказал он ленивой официантке, которая нехотя оторвалась от общества каменщиков. Казалось, она их не узнала. В одному глазу у нее лопнул капилляр, кожа казалась серой и пористой, словно стирательная резинка. Жалюзи были опущены, горела настольная лампа. В пергаментном абажуре красовалась дырка — будто пьяный посетитель пырнул его ножом. Ощущая, как виски течет по венам вместе с кровью, Лизе посмотрела на батарею под окном: оттуда доносился легкий шум, словно верещание птахи на ветке.
— Какой сейчас месяц? — спросила она.
— Середина марта, — ответил Герт, — ты провела в больнице три недели. Кстати, почему ты наглоталась этих таблеток?
— Потому что Гитте их оставила, — сказала она, — хотя ты и просил спрятать.
— Ничего подобного! — воскликнул он. — Мы не разговаривали с ней об этом.
— Значит, она обманула меня, — ответила Лизе. — Она сказала, ты беспокоился, что я поступлю как Грете.
— С ней, — сказал он, рассеянно держа стакан на свету, — я совершил ошибку, пробудив чувства, на которые не мог ответить взаимностью. Кстати, какую такую правду ты хотела узнать?
— Не сейчас и не здесь. Попозже, — ответила она.
Легкое опьянение затуманило его лицо: зрачки увеличились, как у сонно моргающих на свету детей, когда их разбудят от очередного ночного кошмара.
— Иногда, — медленно произнесла она, — сделав что-то другому человеку, ты уже никогда не будешь прежним. И делаешь это ради собственного спасения. И то, что когда-то казалось тебе самым важным, больше не имеет для тебя никакого значения.
— Верно, — согласился он, отпив последний глоток. — Но это едва ли относится к тебе. Больших грехов за тобой никогда не водилось.
На мгновение ее разозлила невинность его представлений о ней, хотя ей желалось, чтобы именно так думали о ней окружающие. Даже если бы она проявила свое равнодушие и эгоизм и рассказала ему, что происходило за пыточной решеткой в ванной комнате, эта действительность не стала бы для него реальной, какой была для нее целую вечность.
Кто-то бросил монетку в музыкальный автомат, и женский голос гнусаво затянул:
Остальная часть песни утонула в шуме играющих в бильярд каменщиков, но простая чувственная мелодия пробудила воспоминание. Это была одна из пластинок, которую постоянно ставили Могенс и Гитте. Та самая, которую она остановила, когда к ней в гости пришла Надя.
— Как Могенс переживает уход Гитте? — поинтересовалась она.
— Немного грустит. Думаю, сглупил и увлекся ею. Несложно вскружить голову такому парню. Еще и все эти ее дурацкие проповеди о любви к ближнему. Он купился на всё это, хотя на деле она сама не способна полюбить и кошку.
Он неловко положил руку на ее кисть, и теплота, исходящая от него, пробежала по всему телу.
— Я люблю тебя, — прямо сказал он. — Ты сможешь простить мне, что я бросил тебя?
— Я тоже тебя бросила, — ответила она. — Меня не интересовало ничего, кроме моих дурацких книг.
— Совсем не дурацких, — тепло ответил он. — В учебнике Ханне я увидел твою сказку, а еще одно стихотворение.
— У меня никогда не получалось писать достаточно хорошо. Я могу писать только для детей.
— Может, это требует большего мастерства, чем книги для взрослых.
Она уставилась на его лицо с вертикальными бороздками на щеках и обвисшей тонкой кожей. Его опечаленные губы коснулись ее, словно кончик пальца дотронулся до сердца.
Любовь распростерлась между ними — такая уязвимая, словно натянутый кусок марли. Она прекрасно понимала: долго это не продлится. Ненависть, обиды, равнодушие и эгоизм вернутся, как старые верные приятели, и им никак не докажешь, что здесь их никто не ждал. Как только ее снова поглотит писательство, им завладеет демон зависти, и он снова почувствует себя исключенным из ее маленького мирка, словно начерченного мелом, которым она однажды обвела свои ноги на школьном дворе: наступишь на линию — и выбываешь из игры. И если бы она сейчас отреклась от этого и начала любить его, то его месть ударила бы по ее незащищенному сердцу. И всё равно — под ласковым взглядом его темных глаз ее пронизало знакомое ощущение счастья.
— Пойдем домой, — предложила она. — Не хочется заставлять их долго ждать ужина.
— Да, — согласился он и позвал официантку, и пока платил, до нее из батареи донесся далекий злорадный смех. Может, ей померещилось, ведь она выздоровела.
Был холодный вечер, дул ветер, по пути домой Герт обнимал ее за плечи.
— Между прочим, у Ханне появился молодой человек, он уже в гимназии, — сообщил он. — Я видел его несколько раз: очень милый парень.
Ей показалось, что он произнес это с напыщенным равнодушием, и услышала равнодушный голос Ханне, такой же, как из громкоговорителя в подушке.
— Давно пора, — ответила она, — теперь ей можно жить своей собственной жизнью.
Она лежала, прижавшись лицом к его угловатому плечу: от него резко пахло свежескошенной травой. Он нежно обвел пальцем купидонов лук ее губ.
— Давай начнем всё сначала, — предложил он. — Давай забудем всё плохое, что было между нами.
Они провели уютный вечер с детьми: их лица висели на своих местах, как картины на стенах. На щеке Сёрена до сих пор виднелся след после взрыва на уроке физики. Шрам останется навсегда: память о склянке с серной кислотой ей придется хранить вместе с голосами и лицами из ванной комнаты.
— Я пережила кризис, — призналась она. — Я осознала, что нельзя отворачиваться от страданий людей в мире.
— Ох, и тебе Гитте умудрилась вбить это в голову, — улыбаясь, ответил он. — Но знаешь что? Больше геройства в том, чтобы печься о мозолях соседа, чем о населении Конго. Я имею в виду Альберта Швейцера. Уверен, что на улицах Страсбурга было немало страждущих, но он не получил бы всемирную известность, помогая им.
— А как же война во Вьетнаме, — неуверенно произнесла она, — и пострадавшие от бомб дети?
— Займись для начала собственными детьми, — серьезно ответил он. — Я тебя совершенно не корю, но в последнее время ты забросила их.
— Мне очень хочется написать книгу для взрослых, — серьезно ответила она.
— Напиши. Уверен, у тебя получится.
Неожиданно стена немного накренилась вовнутрь, и она придержала ее рукой. Ей снова послышался детский голосок Ханне, полный обиды: «Ненавижу твои мерзкие романы».
— Ответь мне на один вопрос, — попросила она.
— Хорошо.
Его пальцы скользили по ее длинным волосам, от чего возникло мимолетное ощущение, что ее лицо меняется и становится старым и сморщенным, как у Сёрена за пыточной решеткой.
— Между тобой и Ханне что-нибудь было? — пугливо спросила она. — Я всего лишь хочу знать правду.
По-прежнему пропуская ее волосы меж пальцев, он ответил спокойно, почти равнодушно.
— Правда — она, Лизе, немного досаждает. Как заусенец. Ты знаешь хоть кого-то, кто извлек из правды пользу?
— Нет.
Неожиданно правда стала для нее совершенно безразличной и второстепенной. В ее восприимчивом сознании потянулись длинные предложения. Утром она начнет писать и заботиться о детях. Кроме того, безумно важно научиться печь белый хлеб. А те, кто желает тревожиться о целом мире, смогут делать это и дальше.
Герт выключил свет, и она с довольным вздохом прижалась к нему теснее.
— Интересно, куда подалась Гитте? — сонно произнесла она.
— Кажется, в кибуц, — ответил он, — она ведь постоянно об этом твердила.
— Да, — только и ответила Лизе, подумав, что знала это из зарешеточных разговоров. Насколько она помнила, Гитте раньше никогда не упоминала об этом до того, как она не попала в больницу. Что же было настоящим и ненастоящим в этом мире? Нет ли болезни в том, что люди готовы заботиться только о себе? Весь этот хаос голосов, лиц и воспоминаний — люди отваживались только на то, чтобы те по каплям просачивались наружу, и никогда не знали, удастся ли их снова поймать.
— Завтра я снова начну писать, — сказала она.
Но он уже спал.
Над книгой работали
Перевод Анны Рахманько
Редакторка: Ольга Дергачева
Корректорки: Анастасия Сонина, Полина Пронина
Верстка: Александра Корсакова
Дизайн обложки: Влада Мяконькина
Техническая редакторка: Лайма Андерсон
Издательница: Александра Шадрина
no-kidding.ru