— Гитте поставила пластинку, — равнодушно сказала Лизе. — Они с Могенсом жить не могут без сильного шума. Он, наверное, пораньше вернулся из школы.
— Почему ты ее не вышвырнешь? — прямо спросила Надя. — Ты ведь терпеть ее не можешь.
— Она дает мне снотворное, — ответила Лизе осмотрительно. — И это неправда, что я терпеть ее не могу.
Она повысила голос, чтобы перекричать шум, и ее, словно курятник ястребиными крыльями, опять накрыло страхом.
— Она очень умная. Ты не поверишь, сколько всего она прочла. И любит меня как собственную мать.
Ее сердце бешено колотилось, пока она пыталась удержать взглядом Надино лицо, чтобы оно снова не сползло.
— Снотворное, — медленно произнесла Надя, — можешь получить у любого доктора, если ты вообще нуждаешься в таблетках. Не стоит из-за этого попадать в зависимость от Гитте. Лучше бы ты ревновала.
— Доктор Йёргенсен избавил меня от этого чувства, — объяснила Лизе таким тоном, словно речь шла о воспаленном аппендиксе.
— Да, но в этом есть что-то неестественное. Кстати, неплохо бы к нему заглянуть. Кажется, это тебе не помешает. Если на прямоту, ты не совсем здорова.
Слова Гитте. Ничего случайного. Опасность надвигалась одновременно с разных сторон, и было сложно представить, чем это всё закончится.
Надя поднялась, стряхнула крошки с гладкой юбки.
— Мне нужно идти, — сказала она. — Была рада тебя видеть. В последнее время, стоило мне позвонить, Гитте гнала меня, словно в доме покойник. Говорила, ты работаешь и тебя нельзя отвлекать.
— Это ложь, — произнесла Лизе, пока они вдвоем направлялись к выходу. — Но по непонятной причине она не возражала против твоего сегодняшнего визита.
Надя порывисто обвила руками ее шею и поцеловала в щеку.
— Обещай мне, — настойчиво попросила она, — поскорее поговорить с доктором Йёргенсеном. Однажды он уже тебе помог. Ты же знаешь, он твой друг.
В столовой танцевали Гитте и Могенс, извиваясь в такт музыке. Они отпрянули друг от друга, и Могенс злобно посмотрел на мать.
— Мы с Гитте собираемся на демонстрацию у американского посольства против войны во Вьетнаме, — заявил он.
— Держитесь в задних рядах, — весело посоветовала Надя, — иначе рискуете получить дубинкой по голове. Ты даже не поздороваешься со своей старой тетушкой Надей?
— Здравствуй, — выпалил он и побрел в кухню по длинному коридору. Гитте последовала за ним. Она двигалась с напускной молодостью, словно была старше него лет на двадцать, а не на четыре года.
Лизе наблюдала, как Надя надевала пальто перед зеркалом в маленькой и темной прихожей. Может быть, на нее можно рассчитывать; может быть, она на самом деле ничего не знает.
— Забавно, — сказала Надя своему отражению в зеркале, — что у Могенса до сих пор лицо его отца.
— Забавно?
Лизе недоверчиво уставилась на нее, и неожиданно Надя стала слишком большой для прихожей, в точности как керамическая кукла, которую в детстве она усаживала в маленький бумажный театр, склеенный для нее отцом по модели из «Фамилие Журнален». Она с ужасом подумала: люди разбрасываются такими словами, не задумываясь о том, как трудно делить одно лицо на двоих. Им нельзя пользоваться одновременно; Лизе не знала, какая сложная договоренность существовала между сыном и отцом, потому что подобные вещи дети держат в секрете. Глава департамента очень нуждается в своем лице, и ему не подобает носить следы ночных мечтаний подростка или его тайных злоупотреблений. А когда Могенс надевал его, оно было опустошенным из-за взрослых решений и недостатка сна — приходилось стягивать лицо и разглаживать морщины, прежде чем натянуть утром перед школой.
— Пока, Лизе, — серьезно произнесла Надя, — береги себя, ладно? И держись подальше от этих дурацких таблеток. Ты и без них можешь отлично спать.
Надя ушла, и Лизе еще мгновение смотрела на закрытую дверь. Мысли нашаривали лицо доктора Йёргенсена — так роются в шкафу, пытаясь найти давно забытую вещь. Она отыскала его среди множества других лиц и всмотрелась беспокойным взглядом. Длинное, плоское, бесконечное, оно будто доказывало теорему о двух параллельных прямых, которые никогда не пересекутся. Это уже было чересчур, и она снова выпустила его и направилась в столовую выключить проигрыватель.
4
Жила-была женщина, настоящая злая ведьма. И было у нее две дочери: одна уродливая и злая, но любимая, потому что родная. Другая — красивая и добрая, но ненавистная, потому что падчерица…
— Уродливая — это Ханне, а Гитте — красивая.
— Тогда я злая ведьма?
Она потеснее прижала его к себе и улыбнулась маленькому лицу, которое неожиданно выглядело намного старше, чем могло бы в семь лет. Он слишком рано его износил, и пришлось прежде срока надеть другое, ведь никто, кроме самих детей, не властен распределять богатства их времени, как ни старайся, даже если, например, наперед выдать им лакрицу за все детские годы. Герт то и дело с наивной гордостью повторял, что мальчик развит не по годам, но не подозревал, какие ужасные последствия таятся за этой фразой.
— Да, ты ведьма.
Он залился озорным смехом, глядя на нее искренне и прямо, без капли сочувствия, как умеют только дети.
Она продолжила читать ему редкое издание сказок братьев Гримм, которое раздобыла в счастливый период своей жизни, побегав по лавкам антикваров. Читать, не разбирая слов. Сёрен опустился на подушку. Из его рта немного пахло ужином: Гитте считала, что дырки в зубах появляются от чистки. В ушах снова зашумело. Этот шум преследовал ее после ухода Нади. Он прекращался, стоило зайти в неубранную комнату Сёрена, но возвращался, как только Сёрен произносил имя Гитте, которое вечно вскипало у него на губах каплями слюны. Шум возвращался и напоминал о ванной с длинной изогнутой загадочной трубой, предназначение которой мог угадать только сантехник. Она же совершенно не разбиралась в сантехнике и подумала о Рапунцель из своего детства — девочке с золотой косой, что жила этажом ниже: ее в пятнадцать лет обрюхатил как раз какой-то сантехник-пьяница. Она ненавидела его, потому что он отнял у нее прекрасную мечту. Теперь он мстил ей шумом в ушах, от которого мог избавить доктор. Уж он-то был получше сантехника. Но она почти не могла отличить голоса друг от друга, словно слегка оглохла.
Закончив сказку, она обнаружила, что Сёрен заснул. Это всегда происходило так же неожиданно, как щелкал затвор фотоаппарата. Он спал, и чувство ненужности захлестнуло ее. В назойливом звуке телевизора таилась угроза, враждебный ей мир призывал к безотлагательному участию. В сознании скользнули строки стихотворения:
…и крыльев тебе не хватает,
ноги земля обожгла.
Это утешило ее, и она уже собралась выйти из комнаты и присоединиться к остальным, как в повторяющемся сне, когда знаешь, что всё предопределено заранее и нельзя ничего изменить.
Как раз когда она проходила мимо, в коридоре зазвонил телефон. Она подняла трубку и произнесла свой номер.
— Извините за беспокойство, — зазвучал бойкий женский голос. — Я из «Актуэльт». Мы проводим опрос на тему «Разрушает ли мини-юбка брак?» Он основан на статье о…
Дверь в столовую была приоткрыта, и Лизе видела сидящих рядом Герта и Ханне. Их спины излучали близость, свойственную людям, не нуждающимся ни в каких словах. Она толкнула дверь ногой.
— Извините, я не расслышала последнее, о чем вы говорили, — ответила она.
— Видите ли, вопрос в том, не представляют ли девушки в мини-юбках слишком большой соблазн для мужчин, угрожая тем самым браку. Особенно если их жены — домохозяйки сорока-пятидесяти лет. Мы уже опросили много женщин.
— Нет, не угрожает, если брак в порядке.
Она заметила неестественную бодрость в собственном голосе, и на мгновение показалось, что этот разговор уже происходил, — так случается, когда место, где тебе точно не приходилось бывать, кажется знакомым.
— Если мужчина в возрасте влюбляется в молодую девушку, причина в его незрелости, а не в моде.
— Да, я тоже так считаю. Благодарю, и еще раз извините за беспокойство.
Она вошла в комнату и села рядом с Ханне: слышали ли они разговор? Длинные медовые волосы Ханне скрывали ее профиль. Перед Гертом стояли бутылка виски, сифон и стакан, и он вежливо наклонился к ней, ловя ее взгляд.
— Может, выпьешь немного? — спросил он. — У тебя такой вид, что, кажется, это не помешает.
Его глаза поблескивали матово, точно изюмины, а уши — с облегчением отметила она — выглядели как обычно.
— Нет, — ответила она. — Я устала и скоро лягу.
Она вперилась в экран. Лицо диктора — тощее и в очках — неожиданно отдалилось, словно в перевернутом бинокле.
— Днем у американского посольства начались ожесточенные столкновения, — произнес он. — Полиция и демонстранты всё еще сражаются…
Он исчез, и появилось изображение шествующих к посольству демонстрантов.
— Смотрите, Гитте, — сказал Герт.
— И Могенс.
Ханне подалась вперед, и тут Гитте повернула голову, словно глядя прямо на них. Мгновенье спустя она ликующе замаршировала дальше среди других.
— Тебе не стоило отпускать туда Могенса, — сказал Герт, сделав большой глоток из своего стакана. — Ему же совсем не интересна политика. Если его отец узнает, придет в бешенство. Хотя, конечно, это не мое дело.
— Ах, да ни во что он не вмешается, — ответила Ханне своим тонким двенадцатилетним голосом, который не поспевал за ее возрастом. — Только если Гитте его не заставит.
— Впервые с тех пор, как у нас появилась Гитте, она не дома, и мы видим ее по телевизору.
Это явно не случайность, а наверняка одно из звеньев надвигающегося на нее заманчивого окутывающего зла.
— Мир сошел с ума, — меланхолично произнес Герт, уставившись в свой стакан. — Именно это Бодлер называл «ужасными крыльями времени».
Она бросила на него беглый взгляд сквозь душистые детские волосы Ханне. Ей вспомнился их собственный бодлеровский период — дети тогда были маленькими. Они жили с цитатами из Бодлера на устах, и Герт даже приобрел редкое издание его текстов, но недостаточно хорошо знал французский, чтобы взять от них всё. Что же произошло за это время? Герт уже давно начал проводить вечера не дома, и в то время его комнату занимала Ханне. Может, он всё еще думает о своей мертвой любовнице? Она так не считала, потому что, в конце концов, его сила заключалась в отсутствии фантазии. Он не умел смотреть на вещи глазами других людей или чувствовать их кожей.