шеннолетних, Скоба ушел на второй план и отделался легче, нежели его друг.)
Андрей, выслушав меня, отреагировал весьма неожиданно. «Это точно! — почему-то с восторгом произнес он. — Скоба хи-и-и-трый! Он тогда здорово себя прикрыл!» — «Еще бы, — сказал я, — за твой счет!» — «Ну дак и что? — невозмутимо заметил Андрей. — И я бы так сделал». — «Вот тебе и на! А как же «принцип д’Артаньяна»?» — «Когда прижмет, — сказал Андрей, — принципы могут погулять. Лично я к Скобе ничего не имею».
Ворон ворону, говорят, глаз не выклюет.
КРАЙНЯЯ МЕРА. Читателю, полагаю, ясно, какую школу безнравственности прошел Малахов у Бонифация и какого «ума» набрался в «сходняке». Но это было позже, а к тому времени, когда Шмарь потребовал у него сорок рублей, когда тринадцатилетний Малахов один на один остался со своей первой серьезной трудностью, он был еще «салажонком». Правда, другой мальчишка на его месте, воспитанный в нормальной семье, не отторгнутый школьным коллективом и имеющий дело с умным и знающим педагогом, нашел бы достойный выход из положения, если, конечно, допустить, что он в это положение попал бы. Шмарь был львом, но среди зайцев, и не так уж трудно было нейтрализовать его и осилить — то ли с помощью взрослых, то ли при поддержке верных школьных товарищей. Увы, в том моральном и нравственном одиночестве, в котором находился наш герой, при том дефиците защиты, который он постоянно испытывал, при тех искаженных представлениях о добре и зле, что он усвоил с младенчества, он, конечно, не мог не драматизировать ситуацию.
Срок, установленный Шмарем, приближался, он был приурочен ко дню рождения Бонифация, на котором все они должны были встретиться.
Андрей совсем забросил учебу. Несколько дней с затравленным видом он бродил по городу, думая о том, как достать деньги, и прокручивая варианты, один фантастичнее другого. Мимо него деловыми и праздными походками шли люди, и в каждом кармане пальто или костюма Андрей угадывал «бесполезно» лежащие сорок рублей, так ему необходимые. Он глядел на витрины магазинов с выставленным на обозрение богатством, ему недоступным, и душа его наполнялась ненавистью ко всему чужому. Пусть не подумает читатель, что вышеизложенные чувства Андрея — плод моего воображения, я исхожу из того, что говорил он мне, вспоминая те дни: «Знаете, я очень злился: у них есть все, а у меня ничего нету!»
Однажды он остановился у окна квартиры, находящейся в полуподвальном помещении. Фрамуга была на уровне его головы. В комнате на столе лежала дамская сумка. Была поздняя осень, уже летали снежные мухи, быстро темнело. Преступная мысль не то чтобы вдруг пришла Андрею, она сидела в нем у самого выхода и только ждала реализации. Где-то рядом, во дворе, он нашел кусок проволоки и веревку. Из проволоки сделал длинный крючок, затем осторожно приподнял фрамугу, закрепил ее веревкой, чтобы не сорвалась, и все это делал неторопливо, тщательно обдумывая каждое движение, дыша ровно и спокойно, не озираясь трусливо по сторонам, а редко и зло оглядываясь, напоминая в эти минуты Бонифация с его отработанной выдержкой.
Потом, несмотря на жгучее нетерпение, Андрей спрятал сумку под пальто, сделал несколько шагов от окна и вдруг почувствовал, что ноги его обмякли и отнялись, — он сказал мне: «Понимаете, как будто их отрезали». А когда они вновь обрели способность двигаться, побежал. По дороге он успел все: мысленно расплатился со Шмарем, получив от него долгожданную свободу, отложил часть денег на «трясучку», часть надежно спрятал в свой тайничок возле котельной, который давным-давно нашел в собственном дворе и тщательно замаскировал, а на все остальные деньги досыта наелся пирожных. Дома, закрывшись в уборной, он наконец-то щелкнул замком.
Хочу предупредить читателя, что, если его живо интересует содержимое сумки и если он способен так же разочароваться, как Андрей, это будет означать, что он сопереживает моему герою вовсе не в том, в чем нужно, — между прочим, «нужно» и самому читателю. Я надеюсь на другое: на тревогу за судьбу Малахова, на горькое предчувствие его последующих шагов, на искреннее желание остановить Андрея и спасти его, пока не поздно, было бы это только в наших силах.
А в сумке что? В сумке были: пара заколок, круглое зеркальце и три рубля денег. Лихорадочно проверив все закоулки и отделения, Андрей спустил воду в туалете и громко заплакал под аккомпанемент бачка. «Обидно было», — сказал он. И тогда же, в уборной, он решился на крайнюю меру — в ту пору эта мера еще была для него крайней — напасть на живого человека.
Но, прежде чем осуществить задуманное, он все же сделал самую последнюю попытку: пришел к своей матери. Не называя ей имени Шмаря, но находясь в наивысшей степени отчаяния, он рассказал Зинаиде Ильиничне всю историю, связанную с сорока рублями. Мать потрясенно слушала сына и, как сказала мне потом, «сердцем поняла, что он не врет». Однако денег у нее не было, и пришлось обращаться к Роману Сергеевичу. Первый его вопрос был: «Зачем?» Получив от жены невразумительный ответ, но почувствовав, что мать с сыном о чем-то сговорились, Роман Сергеевич «стал трясти Зинаиду, как грушу», и, конечно же, вытряс тайну Андрея. Реакция его была «естественной»: не защищать и не выручать сына, а наказывать его за то, что он «целый год, оказывается, ежедневно платил какому-то гаду по полтиннику, и все из моего кармана».
Порка еще более укрепила Андрея в принятом решении, он сказал мне: «Теперь из принципа!» Последующие три дня он исправно ходил в школу, но вовсе не для того, чтобы учиться. Андрей откровенно тренировался: сильным ударом кулака выбивал из рук школьников портфели. В дневнике Евдокии Федоровны появилась тогда следующая запись, вопиющая по своей формальности и педагогической беспомощности: «Малахов безобразничает на переменах, оторвал ручки от четырех портфелей. Провести беседу о бережном отношении к вещам». Ровно за день до сбора у Бонифация, вечером, Андрей достал из чулана черную каракулевую шапку, некогда купленную по дешевке отцом, положил на всякий случай в карман отвертку и пошел на улицу, бросив матери: «Я прошвырнусь!»
Не буду утомлять читателя подробным описанием преступления. Ограничусь деталями, характеризующими «метод» Малахова, которому он с того первого раза остался верен до конца. Прежде всего Андрей заранее, еще днем, присмотрел место, где должно было все состояться, чтобы удобно было и нападать, и давать деру. Затем он сделал себе бумажную маску, но, примерив, отказался от нее, потому что она не обеспечивала, как он выразился, нужного «кругозора». Шапка оказалась лучше. Перед зеркалом он нашел для козырька оптимальное положение, позволяющее ему видеть лицо жертвы, а собственное лицо скрыть. Одновременно с этим он тут же решил, что днем никогда не выйдет в этой шапке на улицу, чтобы его случайно не опознали. Наконец, заняв пост, он тщательно подбирал объект для нападения. Когда он выбил из рук пожилой женщины сумку, и сумка упала на землю, и женщина, не издав ни единого звука, вдруг встала на колени и закрыла руками лицо, Андрей — нет, не испугался, не удивился, не испытал ни жалости, ни раскаяния — он задрожал от ненависти к этому слабому, поверженному им человеку и несколько лишних секунд простоял, торжествуя, с отверткой в приготовленной для удара руке.
Ночью он спал спокойно. Кошмары его не мучили. Сумку он не выбросил, а спрятал в тайник. Утром, проснувшись, первым делом нащупал под подушкой десятку и золотое кольцо, с помощью которых надеялся откупиться от Шмаря. Но это был не конец, а начало бурной грабительской деятельности: к моменту ареста в тайнике Андрея скопилось шестьдесят дамских сумок.
Однако в ту пору еще можно было выйти на самый оживленный перекресток города, сложить ладони рупором и крикнуть: «Остановите Малахова, пока не поздно!» — и его действительно еще не поздно было остановить. Но, во-первых, кто-то должен был для этого выйти на перекресток, и, во-вторых, кто-то должен был услышать и откликнуться.
VII. ОСТАНОВИТЕ МАЛАХОВА!
ДЕТСКАЯ КОМНАТА МИЛИЦИИ. Примерно через месяц после описанных событий в школу неожиданно явился офицер милиции Олег Павлович Шуров. Он зашел к директору Шеповаловой, а затем вместе с нею — прямо в 5-й «Б». Ученики встали, урок прервался, и Шуров, безошибочно глядя на Андрея, произнес: «Малахов?» Андрей, как он потом рассказывал, подумал: «Здрасьте!» — и мгновенно прокрутил в голове пленку: Шмарь, наверное, засыпался с золотым кольцом, и потянулась ниточка. Размышляя так, Андрей тем не менее собрал тетради, пригладил волосы и на глазах потрясенного, но вполне довольного развитием событий класса пошел вслед за офицером. Они выехали со школьного двора на мотоцикле с коляской. О чем говорили дорогой, ни Андрей, ни Олег Павлович сегодня не помнят, а я не хочу выдумывать. Но ход мыслей каждого, исходя из последующих с ними бесед, я, кажется, позволю себе изложить.
Шуров прежде всего мог искоса посмотреть на Андрея и припомнить, откуда ему знакомо это лицо: четыре года назад Зинаида Ильинична Малахова приносила в милицию фотографию сына, прося помочь в розыске беглеца. Припомнив, Олег Павлович мог бы казниться: почему он еще четыре года назад не вник в причины, толкнувшие ребенка на побег, почему не занялся им серьезно? И тут же успокоил бы себя, потому что, пожелай он серьезно вникать в каждого, оказавшегося на его пути, ему пришлось бы работать по сорок восемь часов в сутки.
Затем Олег Павлович мог прикинуть, много или мало ему предстоит маяться с этим парнем, и даже перебрать варианты «маеты». Правда, сколько бы их ни было, этих вариантов, главного Олег Павлович все равно не знал: что кардинально следует сделать, чтобы вернуть Андрея на путь истинный? Передать его совету общественности при детской комнате милиции? Но это будет означать, что, получив Андрея, теперь уже совет станет ломать голову, что с ним делать. Побеседовать с Малаховым лично? Но этих бесед «по душам» едва хватает ребятам до порога милицейской комнаты. Отправить злое письмо на работу родителей? Но подобные письма, как хорошо знал Олег Павлович, «без обратного адреса». Обратиться за помощью к шефам-комсомольцам, кстати, работающим на том же заводе, где и Малаховы, и попросить их приглядеть за Андреем? Но очень уж нескорые по своей отдаче результаты у этой шефской работы, не всегда их сразу и видишь. Стало быть, остается последняя мера: поставить Андрея перед комиссией по делам несовершеннолетних.