Лицом к лицу. О русской литературе второй половины XX – начала XXI века — страница 19 из 39

музыкальном, звуковом уровне. И уж конечно, важно то, что о привычном и даже надоевшем поэт умеет сказать так, что задохнешься от удивления и обрадуешься почти материальной свежести, вдруг повеявшей от строк.

Вот в предельно сниженном стихотворении «Устроиться на автобазу…» возникает изысканная аллитерация: «В рыгаловке рагу по средам» и дальше, в финале: «Махаловку в Махачкале» (133). А вот Гандлевский подбирает неожиданные и вместе с тем точные цветовые эпитеты для изображения всеми нами многократно виденных пейзажей и ландшафтов: «Вскорости янтарные квадраты / Рухнут на пятнистые снега» (о наступлении вечера и зажигающихся зимних окнах (34)). Или: «Белым-бела вельветовая пашня» (о первом снеге, покрывшем распаханное поле (75)). Или: «Ночь моя! Вишневым светом / Телефонный автомат / Озарил сирень…» (82) А вот поэт использует щегольскую, эффектную рифму:

Двустволка опереточной длины,

Часы, кровать, единственная створка

Трюмо, в  котором чуть искажены

Кровать с  шарами, ходики, двустволка (75).

Это, впрочем, из стихотворения 1978 года. «Поздний» Гандлевский тяготеет к бедным, если не сказать – к нарочито бедным рифмам:

Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.

И  отныне, надо думать, хорошее впереди.

(Из стихотворения 1998 года «На смерть И. Б.» (165))

Постсоветское время дало Гандлевскому очень многое: от первой публикации на родине в 1987 году в журнале «Юность» до премий «Малый Букер» и «Антибукер» (в 1996 году), поездок заграницу, в том числе по приглашению самых престижных университетов мира, и национальной премии «Поэт» в 2010 году. Большой читательский успех выпал на долю его сочинений в прозе: повести «Трепанация черепа» (1995) и романа «<НРЗБ>» (2002).

И это же время почти совсем лишило стихи Гандлевского сентиментальности и праздничной, нарядной красивости. Многим благодарным читателям памятна по-настоящему, безо всяких иронических кавычек красивая метафора из его «Стансов» 1987 года:

Как две трети июня, до  двадцать второго числа,

Встав на  цыпочки, лето старательно тянется к  свету (25).

Гандлевский 1990—2010-х годов так не сказал бы – просто не стал бы говорить.

Кто захочет, может сопоставить стихотворения этого периода с некоторыми московскими стихотворениями Мандельштама 1930-х годов (вот мы и назвали имя второго наряду с Ходасевичем важнейшего для Гандлевского поэта):

По  губам меня помажет

Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

Нищета[159].

Сам Гандлевский однажды обмолвился, что теперь пишет «слуцким слогом да частушечным стихом» (164).

Еще в стихотворении 1981 года он подытожил:

Молодость ходит со  смертью в  обнимку,

Ловит ушанкой небесную дымку,

Мышцу сердечную рвет впопыхах.

Взрослая жизнь кое-как научилась

Нервы беречь, говорить наловчилась

Прямолинейною прозой в  стихах (99).

Однако это сформулировано еще очень «поэтично», с использованием характерной для «раннего» Гандлевского метафоры, в которой низкое объединяется с высоким: «Ловит ушанкой небесную дымку». Недаром образ этой зэковской ушанки был потом использован в едва ли не самых «небесных» строках поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы»:

И  иду, иду в  Россию,

оглянулся  – он  стоит.

Сквозь пространства роковые

Моцарт мне вослед глядит.

Машет, машет треуголкой,

в  золотом луче горя,

и  ему со  Вшивой Горки

помахал ушанкой я[160].

Чтобы ясно увидеть, насколько разительно поменялась поэтика Гандлевского за последние два с половиной десятилетия, приведем теперь отрывок из его стихотворения 1995 года, в котором тоже говорится о «прямолинейной прозе в стихах». Но насколько же по-другому, насколько жестче и, действительно, «прямее» говорится!

Сунь два пальца в  рот, сочинитель,

Чтоб остались только азы:

Мойдодыр, «жи-ши» через «и»,

Потому что система  – ниппель (156).

Соответственно, едва ли не центральным поэтическим высказыванием Гандлевского этого периода (периода прямых и скупых слов) о музыке стало стихотворение 2008 года о русских военных маршах с их бьющим наотмашь эффектом звукового и психического воздействия.

Моя мама умерла девятого

мая, когда всюду день-деньской

надрывают сердце «аты-баты» —

коллективный катарсис такой.

Мама, крепко спи под марши мая!

Отщепенец, маменькин сынок,

самого себя не  понимая,

мысленно берет под козырек (193).

Музыка у позднего Гандлевского часто оказывается связана с памятью об ушедших родителях:

Мама чашки убирает со  стола,

Папа слушает Бетховена с  утра… (168)

И здесь, в конце, самое время сказать несколько слов о начале. Ведь, как и для многих из нас, музыка биографически очень тесно связана для Гандлевского с вполне конкретным родом занятий в детстве. В стихах об этом сказано мельком и, скорее, ностальгически:

Вот мое детство

Размахивает музыкальной папкой… (111)

В прозе, как водится, подробнее и не без раздражения: в ранние годы жизни, вспоминает Гандлевский,

мне немало крови попортила музыка. Почему моих вовсе не привилегированных родителей, живущих в самой гуще советского спартанского быта, потянуло именно на этот атрибут старорежимного воспитания – ума не приложу! Может быть, именно в противовес бытовому минимализму? Лучше бы отдали в английскую школу по соседству. Год я учился скрипичной стойке и возил туда-сюда смычком по струнам, потом пересел за пианино, держал кисть руки «яблочком», барабанил через не хочу этюды Черни и Гедике. Коту под хвост[161].

Эти сетования, в свою очередь, смотрятся как прямой прозаический комментарий к стихотворению Гандлевского 1981 года о ливне в Батуми. В зачине стихотворения со знанием дела и сочувствием изображаются грузинские и абхазские дети – ученики музыкальной школы, пережидающие дождь на ее ступеньках:

Гаммы, полонезы, польки, баркаролы.

Маленькие классы музыкальной школы.

Черни, Гречанинов, Гедике и  Глинка.

Маленькая школа сразу возле рынка (101).

В финале «простеньким» этюдам Черни и Гедике мягко уподобляется сама наша беспокойная и единственная жизнь:

Полно убиваться, есть такое мненье,

Будто эти страсти, грусти, треволненья —

Выдумка, причуда, простенькая полька

Для начальной школы, музыка  – и  только (101).

Поэтическая, посылаемая свыше музыка и «простенькая полька», на которой набивают руку ученики первых классов музыкальной школы, вновь слиты в этих строках Сергея Гандлевского до полной неразличимости.

«Ложится мгла на старые ступени» А. П. Чудакова:Конспект анализа

Александр Павлович Чудаков (1938–2005) родился в небольшом городке Щучинск в Северном Казахстане. В 1960 году он окончил филологический факультет МГУ и со временем стал одним из лучших в своем поколении ученых-гуманитариев. Чудаков написал несколько прекрасных книг, без которых невозможно представить филологическую науку, – в первую очередь серию книг о Чехове, сборник статей о предметном мире в литературе, начал работать над тотальным комментарием к пушкинскому «Евгению Онегину». Также отметим мемуары-диалоги Чудакова с его учителями в науке: Виктором Виноградовым, Лидией Гинзбург, Михаилом Бахтиным, Виктором Шкловским…

За написание прозы-fiction Чудаков взялся довольно поздно, в 1987 году. Единственная законченная его прозаическая вещь – это роман «Ложится мгла на старые ступени». Не лишена драматизма история публикации романа: после нескольких отказов его согласились напечатать Сергей Чупринин и Наталья Иванова в журнале «Знамя» (2000. № 10–11). В 2001 году роман был опубликован в издательском доме «Олма-Пресс», вошел в шорт-лист «Букера», но тогда остался без награды. Справедливость восторжествовала в 2011 году, когда роман «Ложится мгла на старые ступени» получил «Букер десятилетия».

Здесь и сейчас я хочу выступить не в роли критика, расхваливающего роман (уже сам его выбор в качестве произведения для разбора говорит о моей оценке), а в роли филолога, то есть попробую предложить «ключ» к тексту, позволяющий взглянуть на весь роман как на единое целое.

Отправной точкой для моих дальнейших рассуждений послужит вот этот небольшой фрагмент из телевизионного интервью Александра Павловича:

Мы существуем в хаотическом и раздерганном мире. Этому мировому хаосу и абсурду мы должны сопротивляться по мере своих сил. Сопротивляться и пытаться внести в мир если не гармонию, то хотя бы ясность, четкость и известную долю рационализма[162].

Вот автор и изображает в своем романе «Ложится мгла на старые ступени» людей, пытающихся противопоставить хаосу и абсурду окружающего мира порядок, осмысленность и структурность (слово из самого произведения).

Но поскольку действие книги разворачивается не в безвоздушном пространстве, а во вполне конкретной исторической обстановке (окраина советской империи, время с конца Великой Отечественной войны по середину 1980-х годов), то и хаос с ясностью представлены в нем вполне конкретными силами. Хаос и абсурд, по Чудакову, внесла в жизнь людей революция и все, что за ней последовало. А порядок, ясность и рациональность были основой прежней, дореволюционной жизни.