Теперь от разъяснения общего смысла БХП я перейду к комментированию конкретных образов песни.
Опорные слова первых ее четырех строк (1–4) двоятся, входя одновременно в реальную картинку (описание сурового быта полярников) и метафорическую (изображение советского мира). «Бесконечный день» – это и реальный полярный день, длящийся на полюсах более шести месяцев, и те семьдесят два года, в течение которых к 1989 году в стране правила советская власть. «Портреты партии», которые только и «греют» «дом» «полярников», – это и изображения партии (то есть группы) самих этих полярников или спешащих им на выручку товарищей, и так называемые портреты руководителей коммунистической партии и правительства, служившие непременным атрибутом почти всех государственных праздников в СССР. «Оранжевая краска» – это и та краска, которой согласно постановлению Международного ледового патруля в Северной Атлантике с 1913 года, после гибели «Титаника», маркируют вершины айсбергов, и близкий цветовой аналог главной государственной краски СССР – красной. «План на год вперед» – это и указание на жестко заданный график научных работ полярных исследователей, и прозрачный намек на «громадье» советских планов. Наконец, «билеты» полярников «в рай на корабль, уходящий под лед» – это и почти прямое описание гибели множества пассажиров пароходов («Титаник», «Челюскин», etc), столкнувшихся с айсбергами (души пассажиров после смерти отправляются прямиком в рай), и метафорическое изображение судьбы советских людей. Государство когда-то обещало им построить рай на земле, и вот теперь оно медленно гибнет вместе со своими доверчивыми «пассажирами».
В 5–6 строках БХП начата «иммигрантская» тема песни. Изображаются советские граждане, «доплывшие» до 1989 года, и их «охрана», то есть строи тели и караул «железного занавеса», «лениво» глядящие на этих граждан «в прицел» охранительных орудий («лениво», потому что к 1989 году советский идеологический караул уже изрядно устал). В 7 строке БХП советские люди увидены глазами цивилизованных народов, которые настолько вырвались в своем развитии вперед, что уже просто не знают, «зачем» советские люди «здесь», и уже не помнят «их лиц». А в 8 строке точка зрения резко меняется – теперь на «полярников» смотрит как на идеальных советских людей будущего уже сам советский народ, совершающий «во имя» их удивительные квазиподвиги[174]. Тут нужно коротко напомнить, что полярники (в первую очередь, челюскинцы и папанинцы) входили в ряд главных героев советского мифа 1930-х годов. Они играли роль агентов мировой революции в ту эпоху, когда сама эта идея была руководителями СССР вынужденно отложена в долгий ящик[175].
В 1 1 строках БХП уже откровенно описываются страхи и привычки не столько относительно небольшой партии советских полярников, сколько очень многих советских людей – постоянное ожидание голода и братоубийственной гражданской войны вкупе со смертельно опасным пристрастием мужчин к употреблению внутрь технических жидкостей. Явная отсылка в 10 строке к названию картины Сальвадора Дали «Мягкая конструкция с вареными бобами: Предчувствие гражданской войны» (1936), по-видимому, намекает на сюрреалистическую основу советской жизни[176]. А в 11–12 строках речь идет о традиционном свойстве уже не только советского, но и русского человека – его богоискательстве и, в частности, его ощущении своей способности задавать Богу вопросы и самому же отвечать на них (в духе Достоевского и позднего Толстого).
В 13–14 строках БХП Б. Г. словно спохватывается, что его песня слишком привязана к обстоятельствам конкретного дня, слишком публицистична. Здесь он отказывается от образов, взятых из словаря советской эпохи, и сначала имитирует библейскую лексику (в 13 строке)[177], а затем добавляет в текст эротические мотивы: влюбленные избегают даже слабого света луны, предпочитая оставаться в спасительной темноте (в 14 строке). Но и 13–14 строки вполне органично вписываются в сюжет песни Б. Г., намеченный мною раньше: советские люди, которых приучили мечтать о построении социализма, пожили в его условиях сполна (13 строка), а теперь они пребывают в темноте, страшась выйти на «мировой» свет (14 строка).
Однако в последней, шестнадцатой строке БХП советская образность возвращается («Удвой им выдачу спирта…»), а вся эта строка, в отличие от того пассажа из интервью Б. Г., который я цитировал выше, глубоко пессимистична. Если в интервью Б. Г. призвал советских людей «двигаться дальше» и «выбраться из той моральной клетки, которую мы сами себе построили», в финале БХП он просит Создателя «удвоить», вероятно с терапевтической целью, гражданам Страны Советов «выдачу спирта» и «оставить их, как они есть». Возможно, эта просьба восходит не столько к «Молитве» Евгения Клячкина, сколько к страстной реплике врачевателя Будаха из его разговора с главным героем повести Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом» (1963): «Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или, еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой»[178].
Сводятся ли смыслы песни Б. Г. только к публицистическому? Очевидно, что нет. Но ведь никто и не препятствует всем желающим, наслаивать на эту мою простую интерпретацию свои собственные – сколь угодно сложные.
О мемуарах
Осип Мандельштам глазами современников: попытка обобщения
Пока человечество не изобретет машину времени, у нас не будет возможности самим, без текстов-посредников, составить представление о личности человека, который умер задолго до нашего рождения.
Эти тексты-посредники можно разбить на четыре группы. В первую входят источники, непосредственно с человеком, который нас интересует, не связанные, однако позволяющие воссоздать широкий контекст эпохи. Вторую группу составляют дневники, письма, воспоминания и другие свидетельства современников, в которых прямо говорится об этом человеке. Третья группа включает «объективные» документы, фиксирующие этапы его жизненного пути: в хорошо сохранившемся архиве – от свидетельства о рождении до свидетельства о смерти. Четвертую группу образуют источники, исходящие от самого интересующего нас человека: автобиографии, дневники, письма… В том случае, когда речь идет о личности писателя, к этим четырем группам источников добавляется пятая: художественные произведения интересующего нас поэта и/или прозаика, которые исследователь, всегда помня о неполном равенстве «я» текста и «я» его автора, тем не менее использует в работе. В ряде случаев мы имеем возможность говорить еще о шестой, факультативной группе, в которую входят художественные произведения современников, изображающие интересующего нас человека.
В этой статье речь пойдет об источниках из второй выделенной мною группы. В совокупности эти источники реконструируют мандельштамовский образ и облик, каким его видели те, кто письменно или в устном изложении зафиксировал свои впечатления от встреч с поэтом. В этом коллективными усилиями созданном образе правомерно будет увидеть посредника (но, увы, и одно из неизбежных препятствий) на пути между подлинной, «настоящей» личностью Мандельштама и его читателями из XXI века.
О некоторых типичных разновидностях препятствий, которые сегодня мешают читателям пробиться к «настоящему» Мандельштаму сквозь толщу свидетельств современников, лучше будет поговорить сразу. Praemonitus, praemunitus. Часть этих препятствий связана с общими особенностями жанра высказывания одного человека о другом; часть – с восприятием современниками личности автора «Камня» и «Стихов о неизвестном солдате».
Начну с самого очевидного препятствия и с простейшего примера. В рассказ одного современника о встрече с другим часто закрадываются фактические ошибки, обусловленные неидеальной работой человеческой памяти. Так, в журнальном варианте мемуаров Ирины Одоевцевой о Мандельштаме рассказывается, как поэт при первой встрече взглянул на будущую мемуаристку «голубыми, сияющими “ангельскими” глазами»[180]. Этот портрет спровоцировал ироническую реплику мандельштамовской вдовы, конечно же помнившей, что глаза Мандельштама были карими. На одной из страниц «Второй книги» Надежды Яковлевны мелькает «Ирина Одоевцева, черт знает что выдумавшая про Гумилева и подарившая Мандельштаму голубые глаза и безмерную глупость»[181]. Наверное, нелишним будет в скобках сформулировать очевидное правило: свидетельство современника, хорошо знавшего интересующего нас человека, за редкими исключениями весит гораздо больше, чем свидетельство современника, который знал его хуже. Исключения бывают связаны, в частности, со временем фиксации свидетельства: свежая дневниковая запись, сделанная малознакомым современником, может вызывать большее доверие, чем мемуары близкого друга и даже жены или мужа.
Приведенный пример из воспоминаний Одоевцевой позволяет указать на еще одно часто встречающееся препятствие между интересующим позднейшего читателя человеком и этим читателем, воздвигаемое в воспоминаниях современников. Важно не только то, что забывается, но и то, чем забытое заменяется. В частности, Одоевцева не просто забыла, какого цвета у Мандельштама были глаза, но и наделила его новым цветом глаз. Как правило, такие замены делаются неслучайно, хотя не всегда намеренно. Вольно или невольно подмена помогает мемуаристу сформировать тот образ вспоминаемого им человека, который он хочет вложить в сознание читателя. В задачу Одоевцевой входило изобразить Мандельштама оторванным ото всего земного, парящим в поэтических небесах существом. Поэтому голубой цвет органично встал в ряд с двумя другими эпитетами, которые ме муа ристка использовала для описания мандельштамовских глаз: «сияющие» и «ангельские». В еще одном журнальном фрагменте своей книги Одоевцева вновь упомянула о голубых глазах Мандельштама, на этот раз прямо уподобив их небу: «Он вытер слезы, катившиеся из его голубых, как весеннее небо, глаз…»