[261]), однако неизбежные провалы своей памяти заполняла в тексте приблизительными сведениями с легкостью необыкновенной. «Если <…> Вы вздумаете сромантизировать на наш общий с Жоржем (Ивановым. – О. Л.) счет, мы будем только польщены. Выдуманные биографии часто интереснее настоящих…» – опрометчиво (с точки зрения оценки ее собственных будущих мемуаров) наставляла Одоевцева Романа Гуля в письме от 26 сентября 1953 года[262].
«Интереснее» – ключевое слово в этом пассаже.
«Интереснее» для Одоевцевой означало – увлекательнее, занимательнее. Этому «интереснее» она готова была принести в жертву если не все, то многое. В частности, именно забота об увлекательности книги помешала Одоевцевой пожертвовать цветистыми, с многочисленными цитатами из самих себя монологами поэтов, приводимыми в «На берегах Невы», хотя она прекрасно понимала, что очень сильно подставляется («Многих удивляет, что я так точно, так стенографично привожу слова и разговоры. Как могла я все так точно запомнить? А не сочиняю ли я их?»). И себя саму Одоевцева сделала в книге не только доброжелательнее, но и гораздо наивнее, чем в жизни, – чтобы получилось «интереснее», чтобы читатель мог воспринять «На берегах Невы» как своеобразный «роман воспитания»: юная, неопытная во всех отношениях девушка под руководством чудаковатого, порою эгоистичного «рыцаря в панцире железном» (Николая Гумилева) приобщается к тайнам поэтического творчества.
В этом «интереснее» – причина и главных претензий, адресуемых книге Одоевцевой (иногда – справедливых), но и огромной и заслуженной ее популярности у широкого круга читателей.
О книге Валентина Катаева «Алмазный мой венец»
Мемуарное произведение Валентина Катаева вызывает горячие споры со дня своей первой публикации в шестом номере журнала «Новый мир» за 1978 год. Мало кто остался равнодушным, читатели сразу же разделились на два лагеря: убежденных противников «Алмазного венца» и столь же решительных его сторонников.
При этом на одной стороне баррикад в данном случае могли и могут оказаться даже идеологические оппоненты, которые ни о чем другом договориться не способны. «Я хорошо помню, сколько негодования, возмущения и споров вызвали в свое время напечатанные в “Новом мире” художественные мемуары Валентина Катаева “Алмазный мой венец”», – вспоминает, например, литератор-националист Николай Переяслов[263]. «Что бы там кто ни говорил и ни писал об этой книге, а для меня она и по сей день остается одной из самых горячо любимых и перечитываемых», – прибавляет он[264]. В унисон с этими суждениями звучат воспоминания западника-эмигранта Анатолия Гладилина: «“Алмазный мой венец” вызвал, мягко говоря, недовольство прогрессивной интеллигенции. До Парижа доходили слухи: Москва возмущена! <…> В советской прессе появились ядовито-кислые рецензии. Парадокс: классика отечественной литературы защищала только радиостанция “Свобода” в лице вашего покорного слуги»[265].
«…не понят “Алмазный мой венец”, клюют, щиплют», – сетовал сам Катаев в разговоре с поэтом-земляком Семеном Липкиным[266].
За что «клевали» и «щипали» эту книгу и ее автора? В чем обвиняли Катаева недоброжелатели?
Прежде всего, в расчетливом вранье, в том, что события, о которых рассказывается в «Венце» и участником которых Катаев изображает себя, на самом деле не происходили или происходили без его участия. Ни больше ни меньше как «набором низкопробных сплетен» назвал катаевское произведение поэт Давид Самойлов в письме к Лидии Чуковской[267].
Нужно признать, что автор «Алмазного венца» окончательной ясности в этот вопрос не внес. В одном из интервью он заявил вполне категорично: «…все – правда <…> Все, что я написал, за каждое слово я могу отвечать»[268]. В другом – автор «Алмазного венца» воспользовался куда более обтекаемыми и осторожными формулировками: «Это свободный полет фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся у меня в памяти. В силу этого я избегал подлинных имен и даже выдуманных фамилий»[269].
Что касается отсутствия в «Алмазном венце» подлинных имен и фамилий, а также замены их прозвищами, то в своем интервью Катаев, конечно, слукавил. Прозвища вместо фамилий он использовал в первую очередь не потому, что дал в «Венце» полную свободу фантазии, а потому, что как опытный беллетрист понимал: читатели непременно и с увлечением примутся расшифровывать псевдонимы «Венца», и это многократно увеличит популярность книги.
Так в итоге и произошло. Столичные и провинциальные интеллигенты, вооружившись карандашами, исписали поля журнального и книжного изданий произведения своими догадками. Недаром одна из пародий на «Венец» была остроумно озаглавлена «Алмазный мой кроссворд (по Валентину Катаеву)»: «Берег. Море. “Белеет парус одинокий…” Сейчас уже трудно припомнить, кто из нас придумал эту фразу – я или дуэлянт. Да и стоит ли? Ведь позднее один из нас дописал к ней целую повесть»[270].
Но все-таки – обвинения в беззастенчивом вранье: заслужил их Катаев или нет? Решусь на общий и категорический вывод: нет, не заслужил! Вопреки устойчивой репутации «Венца» как лживой книги, достоверность большинства изображаемых в ней событий не подлежит сомнению. Очень часто оказывается, что представлявшиеся совершенно невероятными события, описанные у Катаева, подтверждаются при сверке с мемуарами современников и другими документами эпохи.
Приведу только один, но, надеюсь, выразительный пример. В едва ли не самом жестком из опубликованных в СССР отзыве на «Алмазный мой венец» театровед Наталья Крымова недвусмысленно усомнилась в том, что Катаев был лично знаком с великим Велимиром Хлебниковым – «будетлянином». «…об отношениях автора “Растратчиков” с поэтом-будетлянином, если не ошибаюсь, ничего до сих пор не было известно», – ядовито замечает она[271]. В ответ автор апологетической монографии о Катаеве не нашел ничего лучшего, как заявить, что беда небольшая, «даже если и не был Хлебников в Мыльниковом переулке», где жил Катаев[272].
Однако в альбоме «Футбаза VI-а», составленном Алексеем Крученых, под фотографией Велимира Хлебникова помещено следующее свидетельство Катаева: «Встречался с Хлебниковым в <1>922 году в Москве. Гениальный человек. И еще более гениальный поэт-речетвор. Валкатаев»[273]. Вряд ли будущий автор «Алмазного венца» в конце 1920-х годов решился бы дурачить близко дружившего с Хлебниковым составителя альбома. Окончательно развеивает сомнения следующий фрагмент из напечатанных уже в 1990-е годы мемуарных записей ближайшего друга-врага Катаева – Юрия Олеши:
Я Хлебникова не видел. У меня такое ощущение, что я вошел в дом и мог его увидеть, но он только что ушел. Это почти близко к действительности, так как он бывал в квартире Е. Фоминой в Мыльниковом переулке, где жил Катаев и где я бывал часто. Катаев его, например, видел, и именно у Е. Фоминой[274].
Совсем другое дело – катаевская нюансировка фактов. Рассказывая в «Алмазном венце» о подлинных в своей основе событиях, автор умело воспользовался целым арсеналом уловок, способных преобразить реальность почти до неузнаваемости.
Первая среди этих уловок: превращение отрывков чужих мемуаров в подсобный материал для строительства своего собственного текста. Пример – «вкусное» описание в «Алмазном венце» пивной, куда Катаев пришел вместе с Есениным-королевичем. В этом развернутом описании явно варьируется куда более короткий фрагмент из мемуаров Семена Гехта о встрече с автором «Черного человека».
Гехт:
Пил Есенин мало, и только пиво марки Корнеева и Горшанова, поданное на стол в обрамлении семи розеток с возбуждающими жажду закусками – сушеной воблой, кружочками копченой колбасы, ломтиками сыра, недоваренным горошком, сухариками черными, белыми и мятными[275].
Катаев в «Венце»:
Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками тараньки цвета красного дерева, моченым сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зеленое бутылочное стекло (288)[276].
Вторая катаевская уловка: резкое смещение акцентов и психологических мотивировок при описании реальных событий. Пример – история влюб ленности несчастного Мака в дружочка (Серафиму Суок), совершенно по-разному изложенная Катаевым в «Алмазном венце» в 1978 году и основными участниками событий – в 1935 году[277].
И наконец, третья уловка: сознательное умолчание о тех обстоятельствах, которые препятствовали автору «Алмазного венца» показывать читателю прошлое в нужном ему, автору, свете.