о хорошо в чужом улусе…
С востока подул тогда теплый ветерок, ласковой струей, точно теплым дыханием, коснулся ее щек, легонько тронул волосы на висках. Жаргалма решила, что это мать с ветром посылает ей свой привет. Подумала так, а слезы хлынули еще пуще. Старалась успокоиться, не плакать, но не могла. Выплакалась, на душе стало легче. Дома муж ничего не заметил, добрая же свекровь поняла, что она плакала. Приласкала Жаргалму, не стала расспрашивать.
В то утро, когда Жаргалма прилегла отдохнуть, она уснула и проспала долго. Солнце поднялось высоко, в юрте гудели мухи. Жаргалма по запаху поняла, что мать вскипятила молоко, сварила арсу… Она почувствовала и запах свежей только вынутой из золы лепешки.
Жаргалма не слышала, когда встал Норбо. Это было плохо, она встревожилась: «Как долго я спала… Соседки узнают, скажут - ленивая, до полдня в кровати валяется. Из хороших просто попасть в плохие, это и мама мне говорила. Что мама еще говорила? Плохие люди всегда стараются, чтобы невестка споткнулась, поперек дороги веревку натянут… Упадешь - сразу не поднимешься». Так мать остерегала ее перед замужеством.
Когда Жаргалма оделась, убрала постель, умылась, в юрту вошла свекровь с полными ведрами воды.
- Зачем вы?… - смутилась Жаргалма. - Я бы принесла…
Свекровь добродушно улыбнулась:
- А меня ты усадишь с правой стороны очага, да? Буду сидеть-посиживать, ожидать с открытым ртом куска повкуснее, посматривать, что принесут чужие руки? Нет, доченька. Мы, бабы, созданы богом, чтобы работать днем и ночью. Знаешь, как лошади работают, у нас с ними одинаковая судьба… Ты, доченька, не усаживай меня за очаг, я еще здоровая.
Жаргалма раскинула на полу лысую, обшарпанную шкуру жеребенка с четырьмя дырками там, где когда-то были у него глаза и уши. Поставила низенький продолговатый столик с облупленной коричневой краской. Какой-то мастер разрисовал коричневое поле зелеными листочками, редкими красными цветами. И все это оплел тонкими золотыми нитями. Красиво получилось. Жаргалме жалко, что краска облупилась и потускнела… «Как попал в нашу юрту этот столик? - думает Жаргалма. - Наверное, из дацана[3] принесли. Раньше он, видать, был повыше, но ему опилили ножки. Жаргалма улыбнулась: - Боялись, чтобы столик не убежал из юрты, и укоротили ему ноги».
Она берет с деревянной тарелки лепешку, отламывает кусочек, кладет на него масло. Лепешка горячая, масло тает, стекает по пальцам, старается капнуть на грудь, на подол. Жаргалма делает ложкой ямочку в горячей мякоти лепешки, кладет в нее масло.
Жаргалма уже не стесняется, ест сколько хочет, досыта. Она знает, что никто не назовет ее обжорой - ни свекровь, ни муж… В первые дни после свадьбы, когда уехали домой провожающие, она съела чашку арсы и сказала, что наелась, больше не хочет. Но разве проведешь свекровку, новую заботливую мать? Она все видит, все знает, не хуже, чем богиня домашнего очага Сагаан Дара ахэ, Белая матерь Дара.
- Ты что это? - всплеснула тогда руками свекровь. - Уже и наелась? Одну чашку съела и сыта? А чашка-то какая! Не больше коровьего глаза. Не поверю, что ты и дома так мало ела. Теперь твой дом здесь, ешь досыта. Когда девушка выходит замуж, у нее желудок не уменьшается. Забот прибавилось, работы стало больше, надо и есть как следует. Иначе и заболеть можно…
С тех пор Жаргалма стала есть столько, сколько хотела, как дома. Даже при посторонних.
С детства, с того дня, как Жаргалма стала все понимать, о чем рассуждают взрослые, до самой своей свадьбы она много слышала о трудной жизни молодой женщины в чужой семье. Оторвут тебя, как кусок мяса от живого тела, и отправят в дальние, чужие края, где ты никогда раньше и не бывала. Отдадут навсегда, на всю жизнь. Будешь весь век жить среди чужих людей. И не только злые соседки, но и твой муж, его отец и мать, сестры и братья мужа будут смотреть на тебя с недоверием, будут видеть в тебе лишь одни недостатки. Поставь один раз не по-ихнему заплатку на тулуп, всю жизнь будут корить, скажут, что иголку держать не умеешь… Пригорит когда-нибудь молоко, всему улусу станет известно, что ты портишь дорогое, жирное, густое, белое молоко… А хорошего в тебе не заметят. Сшей, как мастерица в улигере[4], из клочка шелка тридцать дорогих одежд - не похвалят. Приготовь из одной чашки сметаны саламат на полсотни гостей - не удивятся. На то, мол, ты и молодая жена.
В новой семье, говорят, девушку часто встречают неприязнь, холодный шепот, подозрительные взгляды, горькие обиды, унижение… Может, с ней только вначале все ласковые? Может, Норбо только пока внимательный, добрый? Свекровь, наверное, скоро начнет осуждать ее… Так она подумала однажды. Но тут же ей стало стыдно этих мыслей, ведь ни муж, ни свекровь не заслужили подозрения. «Они добрые люди, - думает Жаргалма, - это видно. К наживе не рвутся».
Жаргалма думает о своем муже: «Он человек спокойный, работящий. Стучит, плотничает от восходящего солнца до заходящего. Даже слишком уж тихий… Про таких говорят, что он и лежащего барана не заставит подняться. Поест что дадут и уйдет гнуть свои дуги. Другие, говорят, лезут в бабьи дела, все им не так, а до своей мужской работы ленивы. Нет, Норбо не такой».
Вот так они и жили втроем все эти девяносто теплых летних дней. Потом у молодых появились бы желанные ребятишки, наполнили бы юрту шумом и радостью, и милая дружная жизнь маленькой семьи потекла бы дальше.
Но вот что случилось однажды.
Прежде, чем поведать об этом происшествии, я скажу, кто такая одинокая старуха Хулгана, которая живет так близко от Жаргалмы, что бывает слышно, как она толчет дома в ступке зеленый чай.
Хулгана родилась в семье пятым ребенком. Перед этим умерли четверо. Не жили у них дети. Когда появился пятый ребенок, девочка, родители дали ей имя Хулгана, что значит «мышонок». Этим они хотели обмануть нечистого: мол, когда в юрту заберется злой дух, чтобы отнять у родителей ребенка, он услышит, что в люльке не дитя плачет, а визжит Хулгана - Мышонок, так все будут называть девочку. Он уйдет ни с чем… Зачем злому духу мышонок?
Хулгана родилась крепкой, здоровой, выжила, поднялась на свои кривые ножки… Когда подросла, стала все понимать, к ней в душу забралась первая обида: у всех девочек имена звонкие, красивые, а она - Мышонок… Хорошие имена у других, они чужие. Вообще все хорошее - чужое. Блестящие серьги, дорогие кольца и броши, нарядные шелковые халаты - все это есть у других девушек, у богатых, а у нее ничего этого нет. Она, дочь бедных родителей, даже в дни праздника цагалгана[5] носила все одну и ту же старую овчинную шубу. Скоро Хулгане начало казаться, что ни у кого нет такой бедности, как у них в семье. Она стала завистливой. Зависть вызывали теперь не только чужие быстрые кони, но и каждая кисточка, каждая побрякушка на соседском седле. Дома у Хулганы ничего не было, даже целой уздечки. Так, рванье какое-то… Седло неудобное, с ободранной подушкой. Стремена разные - одно большое, во второе нога не влезает.
Каждый день был для нее чернее другого.
«Богачи хитрые, - с завистью думала Хулгана, став взрослой девушкой-невестой. - Своих бестолковых, ленивых, разжиревших от безделья дочек ухитряются выдать замуж за молодых красивых парней». Она тяжело вздыхала, украдкой плакала и… мечтала выйти за богатого.
Родители выдали ее, молодую, стройную красавицу, как она и хотела, - в богатый дом. Она знала, что идет за злого, непутевого старика, готова была терпеть от него любые обиды, лишь бы вырваться из нищеты. Прожила с мужем недолго: он оказался картежником, своего добра не проигрывал, но зато быстро промотал скудное приданое Хулганы и прогнал ее из дому. Одинокая, затравленная, озлобленная Хулгана стала еще более жестоко, злобно завидовать всем женщинам, которые счастливо жили замужем. Ей казалось, что они вырвали у нее из рук удачу, отняли у нее радости…
Хулгана потом несколько раз сходилась с разными мужиками, которые побогаче, но все они скоро прогоняли ее: одни - за то, что мало принесла приданого, второй - разругался с ее родителями, третий - за то, что не рожает детей.
Она не могла стать матерью. Это было больно, оскорбительно… И Хулгана люто возненавидела женщин-матерей. А дети были почти у всех. Некоторые женщины даже приносили близнецов. Смех играющих ребятишек, плач и стоны больного соседского ребенка одинаково доводили ее до исступления - так ожесточилось ее одинокое сердце.
Как-то раз соседка попросила побыть с ее маленьким, пока она сходит по воду. Хулгана осталась в юрте с ребенком. Когда мать ушла, она воровато оглянулась и принялась жадно целовать его, тискать, обливая частыми, торопливыми слезами, дрожащими руками вытащила свою уже вялую длинную грудь, сунула в детский ротик. Она зажмурилась, застонала от сладкого счастья: ребенок взял грудь. Душа Хулганы словно вырвалась из ада, на какой-то миг оказалась в раю… Но ребенок тут же вытолкнул изо рта пустую дряблую грудь и заплакал. Лицо Хулганы в миг исказилось ненавистью, она со злобным наслаждением исщипала ребенку ручки и ножки. Ребенок громко заревел от боли.
Летним вечером, перед самым закатом, когда в воздухе дрожит бесчисленное множество серебристых паутинок, из степи в улус возвращаются коровы. Они идут степенно, важно. Останавливаются, облизывают свои тучные бока. То шагают молча, то призывно, требовательно мычат, подают голос телятам. Осторожно несут полное тяжелое вымя жирного, сладкого молока. Хулгана видит, как их розовые соски касаются высокой горькой полыни.
Хулгана завидовала даже коровам, их спокойной жизни. Вот какая она стала! Жила со своей черной душой в темной холодной юрте. Утром проснется, подоит козу, без причины злобно пнет ее ногою, вскипятит молоко, размочит в нем кислые молочные сухари - айрса. Поест и, не снимая грязных унтов, ляжет на кровать, с головой закроется вонючим овчинным одеялом. Иной раз проспит весь день, храпит так, что на улице слышно. А то пойдет куда глаза глядят. Забредет в чью-нибудь юрту, сядет в угол, снова задремлет. Ни с кем не разговаривает, ничем не интересуется. Проснется, безразлично посмотрит вокруг и опять уснет. К ней все в улусе привыкли, не удивлялись.