Людям всегда, конечно, приятнее видеть человека, который весело смеется, чем человека, который горько плачет. Но, говорят же, что во всем должна быть мера… Очень давно то ли мудрец, то ли ученый будто бы сказал, что кто слишком много смеется, и сам смешон, а кто никогда не смеется, тот несчастен. Видимо, первая часть этого изречения не дошла до слуха нашего зайсана, ибо он никогда не боялся показаться смешным. Зато уж за несчастного никто бы его не посчитал…
Подойдя к дому сомонного Совета, вы всегда могли услышать или хохот множества людей, или громовой смех самого председателя. Чем ближе, тем оглушительнее хохот… Вытрите ноги о зубчатую деревянную решетку, лежащую у крыльца, поднимитесь на семь скрипучих ступенек, откройте дверь и заходите в комнату с закопченным потолком. В избе полутемно, потому что все три окна маленькие. В первый миг вы ничего не разглядите из-за синего едкого табачного дыма и закашляетесь до слез. А попривыкнете и увидите десять, а то и двенадцать мужчин. Все они курят трубки, редко у кого тонкая самокрутка. Когда вы войдете, смех на короткое время утихнет… Когда же все увидят, что пришел не начальник из аймачного центра, а самый обыкновенный посетитель, дружный хохот возобновится с новой силой.
Вы легко узнаете нашего зайсана, хотя он по виду ничем не отличается от других. Зайсан сидит за столом. Он смуглый, полный, с мясистым лицом. Ни усов, ни бороды у него нет, и лицо поэтому кажется старушечьим. Взгляд у него ленивый, ни громов, ни молний не мечет. Он человек семейный и, хотя в молодости кое-где побывал, кое-что повидал и узнал, все же не так силен в грамоте. Перед ним лежит самодельный портфель, видимо, высшее старание и вершина мастерства его жены. В портфеле много всякой бумаги, особенно чистой, ибо сам он не пишет, а пишет за него секретарь. Еще в портфеле лежит короткий, остро отточенный красный карандаш, которым он расписывается на бумагах, заготовленных секретарем: спросит сначала, что за бумага, на каком месте надо расписаться, и красным карандашом крупно напишет по-монгольски «Ры», это обозначает «Рыгдыл». Если же места для подписи было много, он полностью писал свое имя, а то и фамилию. Потом доставал из мешочка, вымазанного чернилами, круглую печать, большую, как копыто жеребенка, долго и шумно дышал на нее…
Его, председателя, все хорошо знали и, видимо, решили, что ничего, при хорошем секретаре он вполне справится со своей работой. И приставили секретарем Ниму Гармаева.
Присядьте на свободное место и разглядите собравшихся. Около зайсана сидит Нима Гармаев, молодой, грамотный парень, душа сомонного Совета. Молодость - не беда, каждый старик был когда-то юношей. Грамота тоже дело наживное, главное в том, что у секретаря хорошо работает голова. Если зайсан в каком-нибудь деле берет слишком круто, он его осторожненько поправляет и все выходит, как надо.
А остальные здесь что за народ? Одни пришли в свободное время почитать газеты, полистать журналы и книги, посмотреть яркие плакаты на стене. Неграмотные - чтобы расспросить о новостях тех, кто читает газеты. Другие - чтобы потолковать про урожай, про погоду. Есть такие, что зашли пожаловаться на нужду, попросить помощи от новой власти, иные явились просто посплетничать, сказать напраслину на соседа. Кое-кто пришел, чтобы уплатить налоги или за справкой. Есть здесь и такие, которых послали подслушать, о чем толкуют в сомонном Совете, не говорят ли о новых налогах для зажиточных, не собираются ли кого-нибудь лишить голоса или даже сослать в дальние края. Днем, когда красный уголок замкнут, сомонный Совет был единственным местом, где в свободные минуты собирались улусники, сидели, посасывая свои трубки.
Если спросите, над чем здесь хохотали, когда вы подходили к сомонному Совету, вам не ответят. Видно, была к тому причина, но что пришло, то и прошло. Посидите пока, послушайте серьезную беседу о том, что надо сделать новую пристройку к школе взрослых: помещение тесное, а желающих учиться много, все хотят ликвидировать свою темноту и неграмотность. О том, что плохо ремонтируются дороги, о почтальоне, который задерживает газеты…
В Совет зашел со своей женой молодой паренек. Они совсем недавно поженились, еще даже не зарегистрировались. Зайсан сразу оживился, понял, что не миновать веселого разговора… Молодые же смутились, хотели пройти в уголок потемнее, но зайсан строго потребовал их к столу.
- Сюда, ближе, ближе…
Молодые покорно подошли.
- Ну, что у вас, по какому делу пожаловали?
- Вы, зайсан, должно быть, слыхали… Мы недавно поженились, нам надо в загс…
- А… загс, значит?… - зайсан взглянул на секретаря, тот принес ему толстую книгу регистрации актов гражданского состояния. - Так, так… Ну, глава новой семьи, как твоя фамилия?
- Раднаев… Гомбо.
И началось… Начались вопросы, которых никогда не было ни в одной анкете… В избе все притихли, приготовились хохотать.
- Так… - нахмурился председатель. - Извольте рассказать, кто из вас первый заговорил о женитьбе? Или он дни и ночи бегал за тобой, ты согласилась, чтобы отвязаться или, ты сама придумала, что не можешь без него?
В комнате раздался первый осторожный смешок. Зайсан же остался серьезным.
- Советская власть, - продолжал он, - должна знать, как у вас это получилось. Вы стоите не перед Рыгдылом Ринчиновым, а перед законом. Вот и отвечайте, кто из вас затеял это дело, что нам писать на этой государственной бумаге? И как вы понравились друг другу - сразу или постепенно?
Зайсан переждал, пока в комнате утихнет смех.
- Чем вы докажите, что будете жить дружно, что у вас будут здоровые, хорошие дети? Что завтра не начнете драться?
Молодые стояли перед зайсаном потупившись, красные чуть не до слез. Они, кажется, даже говорить разучились… Они поженились и не знали, что здесь такой строгий порядок… Их смущал даже не суровый зайсан, а то, что в Совете столько народу и все почему-то смеются. Чему они смеются, разве сами не женились когда-нибудь? Что же делать: отвечать или уйти? Видно, надо все же вытерпеть. И они растерянно топтались у стола, оглушенные общим хохотом, задыхаясь от стыда и едкого табачного дыма.
Секретарь давно перестал писать - ведь все законные вопросы исчерпаны, теперь зайсан просто потешается. До чего же ему, секретарю, все это надоело… Но он сидит рядом с зайсаном и не знает, что делать.
Но вот, наконец, надоело и самому зайсану, он отпустил молодоженов на все четыре стороны.
Наш зайсан, наверно, долго бы еще так шутил, но однажды…
Народу в сомонном Совете было больше, чем в прошлые дни, но уже никто не курил. Так сообща решили: в избе не курить, а кому надо, пусть выходит во двор, не зима ведь.
И вот в сомонный Совет вошла Намдыгма Будаева, которая недавно родила, не выходя замуж. Она была одета нарядно и выглядела спокойной. Почему же она так спокойна, ведь понятно, что пришла в Совет зарегистрировать сына, а все знают, что в таком случае у зайсана не скоро добьешься подписи? Она же должна была слышать от других, какие допросы учиняет зайсан: при всех заставит назвать отца ребенка, станет выспрашивать разные подробности… До нее ведь тоже иногда приходили такие матери, тогда стены дрожали от хохота.
Намдыгма Будаева вошла не робко. Щеки у нее были свежие, румяные, глаза умные и серьезные, у губ лежали крылатые изгибы улыбки… Такая улыбка появляется у очень счастливых людей и не на миг, а остается у них на всю жизнь. Все в комнате посмотрели на нее с теплой лаской, подумали, что есть же среди мужчин такие подлые обманщики: обещал, наверное, хорошую жизнь, счастье, любовь и дружбу, а когда девушка стала матерью, отвернулся… Все удивлялись и радовались, что она смело стояла перед зайсаном, и в ней не было видно ни стыда, ни подавленности. Самая молодая, самая красивая мать нашего улуса гордо стояла перед зайсаном. Неужели он и над ней станет потешаться? Немые вопросы застыли у внимательных, прищуренных глаз, жадные уши насторожились, на лицах зашевелились напряженные узелки морщин.
Намдыгма сама подошла к столу. Под ситцевым платьем у нее то поднималась, то опускалась высокая грудь, она, наверное, только что кормила своего сына. Она, которая совсем недавно беспечно бегала с подругами и целые ночи пела на ёхоре, теперь ни о чем другом не думала, кроме своего сына, всем своим существом тянулась к его теплой колыбели.
Секретарь вытащил толстую книгу, зайсан, будто не узнавая, уставился на Намдыгму.
- Ну, как твоя фамилия?
- Разве вы не знаете мою фамилию?
- Полагается спрашивать. Вы не перед Рыгдылом Ринчиновым, перед законом стоите.
- Ну, раз полагается, моя фамилия Будаева. Намдыгма Будаева.
Дальше пошли обычные анкетные данные. Она отвечала громко и ясно.
- Вы по какому делу пришли?
- Чтобы занести в книгу сомонного Совета моего сына.
- Сына? У вас есть сын? Когда он родился, как зовут?
- Да, у меня сын, я назвала его Оюун Белиг. Ему двенадцать дней.
Все в комнате напряженно ждали, что будет дальше.
Неужели зайсан станет мучить ее вопросами? И неужели найдется человек, который станет смеяться над нею и над ее ребенком, что живет на свете всего двенадцать дней? Так думали одни, а другие просто удивлялись ее храбрости. Кое-кто приготовился хохотать, кое-кто недоумевая, зачем все это происходит и зачем вообще надо записывать ребенка в какую-то книгу - записывай или не записывай, все равно будет жить, если не больной, не хилый…
- Как фамилия отца вашего ребенка? - как ни в чем не бывало спросил зайсан. Таким равнодушным голосом он мог спросить у кого-нибудь, сколько сейчас времени или почему ты не пришла на собрание?
Намдыгма помолчала немного. В комнате было совсем тихо, люди, кажется, перестали дышать… Намдыгма подняла на председателя глаза, ставшие вдруг грустными, задумчивыми, и попросила:
- Запишите сына на мою фамилию…
- Как это? - притворно удивился зайсан. - Всякий ребенок носит фамилию отца, а не матери. Вы не шутите, здесь не такое место, чтобы шутки шутить…