Намдыгма поняла, что ей не отвязаться от оскорбительных вопросов зайсана. Она подняла голову, и все увидели, что в ее глазах блеснул задорный и решительный огонек. Опережая новый вопрос, она спросила сама:
- Отца ребенка обязательно надо назвать?
- А как же иначе? Или он просил не называть, и вы ему пообещали? Да? Но это все равно, перед законом все же придется ответить, кто отец ребенка.
- Что ж… Если надо назвать отца, я назову…
- Ну, ну…
- А может быть, не называть?
- Нельзя, закон… Да побыстрее!
- Ну, что ж… Тогда я при всех скажу, что вы, зайсан, отец моего ребенка. Можете записать его на свою фамилию.
В комнате все замерли от неожиданности. Все понимали, что этого не могло быть, зайсан и Намдыгма далеки друг от друга как небо от земли… Всем нестерпимо захотелось расхохотаться, они с трудом сдерживались. Зайсан сидел с открытым ртом, как оглушенный…
Люди взглянули на самого старшего в улусе - на Шагдыр-бабая: если он засмеется, значит, смех будет безгрешный, правдивый. Тот почти неслышно хихикал, открывая свой беззубый рот, обрамленный совсем белыми, седыми усами. И тут грянул оглушительный, раскатистый хохот. Смеялись все, кроме побагровевшего зайсана, хохотали долго и радостно. Намдыгма же по-прежнему стояла перед столом спокойная и гордая. Она знала, что ни один человек не поверит ее выдумке.
Когда смех чуть поутих, зайсан тяжело грохнул ладонью о стол и прохрипел, как больной, взывающий о помощи:
- Ты, ты… Дура… Издеваешься надо мной? Напраслину мелешь?… Да я тебя… Я зайсан, у меня круглая печать Советской власти!
Намдыгма с достоинством улыбнулась:
- Я верю, что у вас за пазухой лежит круглая печать, а что вы зайсан Советской власти, я не верю…
- А кто же я, по-твоему? - остолбенел Рыгдыл Ринчинов. - Волостной начальник? Или зайсан старой степной думы?
- Не знаю… Если вы и правда советский зайсан, вам должны быть известны книги Ленина… Ленин запретил смеяться над матерью и ее ребенком. Вам от меня еще что-нибудь нужно?
- Нет, нет… Ничего не нужно. Уходите… Идите, идите… - пробормотал зайсан.
Намдыгма, гордая и прямая, со своей сияющей крылатой улыбкой оглядела блестящими глазами всех, кто был в сомонном Совете, подошла к двери, неторопливо открыла ее и вышла. Она так осторожно закрыла за собой дверь, будто в комнате остался больной или спящий.
Когда под ее ногами проскрипели все семь ступенек крыльца, в комнате снова взорвалась та бомба смеха, которую давно зарыл в этом доме зайсан… Впервые здесь смеялись не над девушкой, сгоравшей на тихом огне стыда, не над смущенными наивными молодоженами, а над самим незадачливым зайсаном, которому эта тихая молодая мать навсегда заткнула хохочущий рот. Намдыгма избавила от мук и стыда многих, кто после нее придет в этот дом.
В тот день поздним вечером Рыгдыл Ринчинов пришел к своему молодому секретарю. Он был удручен, долго сидел молча. Потом спросил:
- У тебя есть те книги, о которых она при всех говорила?… Ну, где Ленин запретил над ними шутить?…
Рыгдыл Ринчинов и еще кое-кто из сидевших тогда в сомонном Совете увидели в поступке Намдыгмы Будаевой лишь бойкую выходку. Они в ту пору многого не понимали…
То, что произошло в Ара-Халзатском сомонном Совете, объяснялось не тем, что Намдыгма Будаева была зубастая и языкастая… Нет, дело было куда важнее! В тот день в улусе впервые зазвучал голос новой женщины, сумевшей постоять за свою честь, голос женщины, которую советский строй поднял на небывалую, невиданную высоту.
ПЕСНЯ НАМСАЛМЫ
Намсалма любит петь - с малых лет пасет в степи овец и всегда с песней. Хорошо петь звонкую песню в степи! Никто не услышит, никто не осудит, не посмеется, если не очень складно получится. Разве какой-нибудь сытый барашек поднимет кудрявую голову и удивленно посмотрит: «О чем это она? Может, маму так зовет на своем языке?…» В степи, если не петь, все равно надо часто голос подавать, чтобы волки человека чуяли и боялись… Но ведь Намсалма поет хорошо! Она это и сама знает, на всех ёхорах, на всех сурхарбанах ее всегда в круг вызывают. Люди не глупые, чтобы плохие песни слушать, зря время терять…
Намсалма любит песни. Где услышит новый мотив, сразу запомнит, и слова будто сами западут в душу. Она много их знает, может подряд хоть сто песен пропеть, если горло не хрипит и настроение хорошее. Ей казалось, что песня всегда сама к ней прилетала, искала и находила, радовала ее и навечно оставалась в сердце. Намсалма никогда не спрашивала себя, кто выдумывает песни. Если бы кто-нибудь задал такой вопрос, она растерялась бы. «Не знаю, - сказала бы, - наверно, очень умные, понимающие люди…»
А тут вдруг…
В тот день, весенним голубым утром, как и всегда, она сидела в седле, вверху плыли облака, небо было синее, синее… Овцы жадно и бойко дергали сочную от росы траву. Намсалме неожиданно показалось, что рядом кто-то запел. Она огляделась по сторонам - никого! А песня звучала по-прежнему, то будто очень знакомая и понятная, то словно совсем новая, никогда не слышанная… Намсалма молча, выжидающе вслушивалась: песня ширилась, лилась легко и свободно, все смелее, увереннее. И тут Намсалма поняла: песня звучит в ее собственной душе. Это была ее песня! Девушка сперва оробела, потом обрадовалась, песня вырвалась наружу, птицей зазвенела в высоком небе, понеслась на легких крыльях над степью.
Песня была радостная, светлая. Намсалма пела ее целый день. Пела и другие песни, но снова и снова возвращалась к этой своей песне.
Вскоре в улус приехали гости из далекого колхоза. Они приехали, чтобы проверить, чей колхоз вышел победителем в соревновании. Ничего не ускользнуло от их внимания: они побывали в домах колхозников, на фермах, посмотрели на пасеке, как живут колхозные пчелы, и даже пришли на репетицию молодежного драмкружка. В тот вечер в улусном клубе было общее собрание колхозников. Когда все вопросы были решены, молодежь затеяла игры. И вот в круг вышла красивая девушка Дарима, гостья из далекого колхоза. Дарима начала песню, и в зале стало совсем тихо. Как пела Дарима! Голос ее не вмещался в клубе и через открытые окна рвался в степь, к высокому звездному небу, к быстрой речке Цаган-Булак… Песня звучала то нежно, то гордо, то дышала огромной силой…
Старики заслушались, молодежь восхищалась… Только Намсалма сидела встревоженная и удивленная: ведь гостья из далекого колхоза пела ее песню. Да ту песню, которую весенним утром сложила Намсалма на берегу речки Цаган-Булак…
Как могла эта Дарима узнать ее песню? Кто подслушал, как Намсалма пела, сидя в седле? Кто запомнил слова ее песни?
Намсалма вспомнила: в тот день агроном Митыпов мимо на велосипеде ехал… Потом незнакомые парни из тракторной бригады на берегу развели костер, чай пили. Малыши из школы шли, на речке кораблики пускали. Подруга Хандама не так далеко сидела, теплые чулки вязала… Кто из них запомнил ее песню, кто передал ее в далекий колхоз красивой девушке Дариме?
Намсалма подошла к той девушке.
- Как вы красиво поете, Дарима. Кто сложил эту песню, скажите? - спросила она и ждала, что гостья скажет: «Это же ваша песня».
Но девушка с гордостью ответила:
- Это нашего колхоза песня. Ведь наши девушки и парни не только трудовыми делами славятся. Все знают, что в нашем улусе живут лучшие певцы аймака!
Так она проговорила.
- Хорошая песня, - согласилась Намсалма и хотела отойти в сторону: разве станешь спорить с гостьей, да еще среди стольких людей. Но в это время к ним подошел учитель Банзар Цыденович.
- Вы ошибаетесь, девушка, - сказал Банзар Цыденович Дариме, - эту песню поют ученики нашей школы. У нас много одаренных ребят, вот они и сложили ее…
Девушки переглянулись, а стоявший рядом колхозный радист Содномов, молодой высокий парень, захлопнул книгу, которую держал в руках.
- Банзар Цыденович, - вежливо заговорил Содномов, - я не сомневаюсь в том, что ваши ученики хорошие песни поют. Но только эту песню не ваши ученики сложили. И, дорогая гостья, извиняюсь, думаю, что вы не будете обижаться, не в вашем колхозе ее сочинили…
Намсалма покраснела, подумала, что Содномов сейчас раскроет ее тайну. Но Содномов сказал совсем другое:
- Эту песню, - сказал он, - я недавно слышал по радио. Ее девушка из Селенги исполняла, замечательно исполняла… Ведь я радист, каждый день лазаю по всем волнам, как по лесенке… Оттого и знаю, какая песня откуда путь держит. И называется она «Песня селенгинской девушки о Родине». Зовут ту девушку то ли Бальжит, то ли Цибжит, я не запомнил…
Намсалма еще больше удивилась: как случилось, что песня, которую она сама сложила, вдруг разнеслась повсюду? Даже обидно немного: ведь теперь, если она скажет, что это ее песня, ей, пожалуй, и не поверят. Если бы она знала, что все будут петь ее песню, она постаралась бы еще звонче слова подобрать, еще нежнее мотив найти…
Но скоро светлый огонек радости затеплился в ее груди: ведь все-таки это ее песня, и приятно, что ее поют многие, многие друзья. И маленькая непонятная обида ее рассеялась.
Долго еще думала Намсалма о судьбе своей песни. Всю ночь думала и потом, когда пасла в степи колхозных овец, все думала - хорошо или плохо, что никто не знает о ней, Намсалме, сложившей песню. И, не найдя ответа, пришла к Батоцырену Гомбоевичу, секретарю колхозной партийной организации.
Батоцырен Гомбоевич курил свою трубку с серебряным тонким украшением. Он серьезно выслушал Намсалму. Так серьезно, будто это не молодая девушка о песне рассказывает, а почтенный старик советуется о важных колхозных делах. Выколотил над пепельницей трубочку, посмотрел на черноглазую, смущенную Намсалму.
- Ты чему удивляешься, девушка? - спросил он по-отечески ласково. - Это же хорошо, что все поют твою песню. Значит, она рождена из глубины твоего сердца… Значит, ты сумела вложить в нее сокровенные, дорогие чувства многих людей. И мои думы, и думы вот тех плотников, думы твоих родителей вложила в свою песню и подарила ей хорошие крылья - звонкий, душевный напев. Ты должна гордиться, что твоя песня не осиротела, не осталась одинокой, а полюбилась людям, что ее передают из уст в уста, из улуса в улус. Теперь для одной себя ее не воротишь, да и незачем возвращать… Хорошая песня всегда приносит с собой радость. Приятно, когда радость общая, правда? Значит,