рывая соревнование конкурентам (тем же голландцам и англичанам), ганзейцы были готовы пойти на любые шаги, которые позволили бы им сохранить монополию в торговле с Русским государством, которая гарантировала бы поддержание уровня доходности «русской» торговли на должном уровне – вплоть до проекта оккупации Ливонии (а через нее проходила немалая часть грузопотока из России на Запад в 1-й половине XVI века) или проекта же установления блокады северного пути в Россию вокруг Норвегии (и, кстати, не было ли связано молниеносное развитие нарвского кризиса весной 1558 года и взятие Нарвы русскими войсками с этими планами?). Добавим к этому очередную торговую войну между Ливонией и Русским государством в начале 50-х годов XVI века, и станет очевидным, что новгородские же и псковские купцы, неся растущие убытки в меняющихся условиях, требовали поддержки со стороны Москвы.
Не вмешаться в этой ситуации в развитие событий в регионе московские власти не могли, рискуя в противном случае утратить лояльность местных элит со всеми вытекающими отсюда последствиями. В конце концов, хотя Иван Грозный отнюдь не был сторонником смешивания «дела государева» и «дела земского», политики и торговли, однако без активного содействия и участия новгородской и псковской элит верховная власть не могла успешно реализовывать свои функции, связанные с «делом государевым». И мы можем наблюдать, как Москва активнее и активнее вмешивается в «дела новгородские». Так, упоминавшийся нами неоднократно прежде А.И. Филюшкин отмечал, что с конца XV века зона столкновения интересов Москвы и Вильно постепенно смещалась в северо-западном направлении, превратив Полочанщину в объект русских территориальных притязаний в ходе Полоцкой войны 1562–1570 годов. Этот «дрейф», равно как и участие Москвы в начавшемся во 2-й половине 50-х годов XVI века разделе «ливонского наследства» был результатом вынужденного поворота верховной власти лицом к нуждам новгородской служилой корпорации.
Не могли Иван IV и его бояре не принять во внимание и интересы новгородских гостей и «лутчих людей», заинтересованныхкак минимум в сохранении уровня рентабельности торговли на прежнем, докризисном уровне вопреки создаваемым ливонцами и ганзейцами препонам.
Все вместе взятое это привело к тому, что Москва решила напрямую вмешаться в интриги вокруг ливонского наследства, будучи не готовой к этому шагу. Отсюда и упоминавшаяся нами прежде двойственная, непоследовательная политика Ивана Грозного в этом вопросе в годы Ливонской войны, и его нежелание идти ва-банк, до конца – по большей части от этого выигрывали новгородцы и псковичи, а вот в чем был выигрыш Москвы – вот тут все было очень и очень туманно. Но начавшаяся война имела свою логику, которая подчиняла себе все остальное, и вне зависимости от того, хотел ли Иван ввязываться в этот конфликт по полной, как говорится, программе, или нет, но сделать это ему все-таки пришлось, и очень скоро. Об этом и пойдет речь дальше.
Нарвское взятье: ни войны, ни мира
Взятие государевыми полками в мае 1558 года Ругодива-Нарвы стало переломным моментом в истории Ливонской войны 1558–1561 годов. Зимний 1558 года «наезд» рати под водительством бывшего казанского «царя» Шах-Али и князя М.В. Глинского на владения дерптского епископа Германа, по существу, был не более чем расширенной и увеличенной версией обычных взаимных «наездов» на русско-ливонском «фронтире», которыми промышляли по старой доброй традиции местные «резвецы» с обеих сторон многие десятилетия. Но со взятием Нарвы все переменилось. Нельзя не согласиться с мнением отечественного историка А.И. Филюшкина, отметившего, что тогда, в мае 1558 года, «перед Иваном Грозным открылись новые волнующие перспективы. Он осознал, что, захватив города, порты и крепости Ливонии, он получит гораздо больше, чем какую-то дань».
В самом деле, зачем торить новый торговый путь через устье Невы, добиваться всеми правдами и неправдами согласия жадных и скупых ганзейских купцов на открытие здесь «стапеля», строить в местных комариных болотах и лесах гавань, город и крепость для их охраны, укладывая сотнями в могилу посошных мужиков, тратить деньги, которых и так в казне было немного, когда можно взять и сесть уже на все готовое? Игра стоила свеч, решили в Москве. И с этого момента началась эскалация конфликта, которая привела спустя пару лет к фактической ликвидации Ливонской «конфедерации» и ее первому разделу между заинтересованными сторонами. Но все это еще было впереди. Пока же вернемся в конец зимы 1558 года.
С чего все начиналось
Орденский форпост на русско-ливонской границе город-крепость Нарва был заложен датчанами еще в XIII веке, а затем продан Ордену вместе со всеми остальными датскими владениями в северной части Эстляндии. Пограничное положение Нарвы обусловило и ее особый статус: крепость была своего рода воротами и в то же время местом пересечения торговых маршрутов. Ее значение особенно возросло со второй половины XV века. В это время в русско-ливонских торговых отношениях полным ходом шла «коммерческая революция», главным и наиболее характерным признаком которой стал переход к индивидуальной торговой деятельности и расширение сферы кредитных операций и маклерства. Это существенно расходилось с устоявшейся со времен Средневековья торговой практикой. Купцы и маклеры-посредники с обеих сторон на свой страх и риск все более и более активно стали заниматься тем, что в ливонских и ганзейских документах того времени получило любопытное наименование «ungewonlicke kopenschopp» – «необычная торговля».
Нарва и Ивангород
Необычность ее заключалась не только в том, что изменялся характер и ассортимент товаров, которые готовы были продавать «немцам» русские купцы и торговцы: меха и воск утрачивали свой доминирующий статус в перечне русских экспортных товаров, а вот кожи, сало, лен, пенька, смола, поташ, напротив, выходили на первое место. Нет, суть в том, что к торговле такими товарами массового спроса в надежде на растущую прибыль обращались те, кто раньше ею и не помышлял заниматься: не только горожане, но и средние и мелкие землевладельцы и даже крестьяне, на что сетовал, как уже было отмечено выше, митрополит Даниил.
Расширялась и география мест, где осуществлялась такая торговля: не только оговоренные прежде «стапели», где торговали исстари, но и всякие необычные места – малые города и городки, деревни и села, а хоть даже и на берегу реки или прямо с борта судов. Если принять во внимание регулярные торговые санкции, которые вводили ганзейцы и ливонские города против русских, то «необычная торговля» приобрела вдобавок ко всему и четкий криминальный или полукриминальный окрас. Контрабанда, конечно, рискованное дело, но зато она приносит хороший барыш.
Нарва, которая долгое время считалась своего рода «русскими воротами» Ревеля, в этой «необычной торговле» играла далеко не последнюю и все возрастающую роль. Дело в том, что Нарва не входила в Ганзу, и запреты и ограничения на торговлю с русскими ее не касались. Зато они касались Ревеля. И добрые нарвские бюргеры не могли устоять перед искушением воспользоваться такой блестящей возможностью поправить свои дела. Нарва стала одним из каналов, через который запрещенные к продаже русским оружие, кони и цветные металлы попадали в Русскую землю, невзирая на все запреты.
Заинтересованность в развитии такого рода торговли не могла не породить среди нарвских «лутчих людей» промосковской «партии». Она готова была идти на определенные уступки московитам ради сохранения чрезвычайно выгодной посреднической роли города. Однако подчиненность Нарвы орденскому руководству так или иначе втягивала ее в орбиту большой политики Ордена. А в этой политике с конца XV века мотив «Rusche gefahr», «русской угрозы», играл далеко не последнюю роль. Отсюда и предпринимаемые раз за разом шаги орденских властей, нацеленные на прекращение нарвской «необычной торговли». Тем более что на этом настаивали те же ревельские ратманы, которым очень не нравилось, что нарвитяне перебивали у них барыши.
Москву такое положение, естественно, не устраивало, и она также раз за разом предпринимала попытки перенаправить торговый поток мимо Нарвы прямиком в русские гавани. И вот в 1531 году у стен Ивангорода – русской крепости, стоявшей на восточном берегу Наровы, как раз напротив Нарвы – пришвартовался амстердамский «купец», шхипер которого имел на руках императорский паспорт и разрешение на торговлю. Голландец нашел ивангородскую пристань весьма удобной и пообещал явиться сюда вновь, и не один. Это его намерение вызвало серьезную обеспокоенность и в Нарве, и в Ревеле.
Дальше – больше. В апреле 1536 года из Нарвы сообщали в Ревель, что Московит намерен поручить некоему итальянскому архитектору выстроить крепость в самом узком месте Наровы с тем, чтобы взять под контроль вход в реку, а в Ивангороде уже строится новое здание таможни. К тому же из-за наложенного запрета на вывоз в Россию меди и свинца Московит воспретил торговать с немцами салом, пенькой и коноплей. Этим немедленно воспользовались шведские купцы, которые, по словам добрых нарвских бюргеров, во множестве повезли в Ивангород медь и свинец, обменивая их здесь на русские лен и пеньку. Да и сами ревельцы, жаловались нарвские ратманы, нечисты на руку: сквозь пальцы смотрят на то, как русские и ревельские контрабандисты чуть ли не в открытую, невзирая на очередной запрет, из гавани Ревеля вывозят в больших количествах серу, свинец и медь и доставляют их и в Ивангород, и в русскую гавань в устье Невы.
Первая кровь
В последующие годы ситуация на русско-ливонском пограничье оставалась неустойчивой. Кратковременные периоды улучшения отношений сменялись новым обострением. С конца 1540-х годов тучи сгущались все сильнее и сильнее. Нараставший кризис в отношениях между Ливонской конфедерацией и Москвой, четко обозначившийся во второй половине 1550-х годов, не мог не отразиться и на ситуации, складывавшейся вокруг Нарвы.