Так писал Иван Грозный в уже упомянутом письме, адресованном Андрею Курбскому. Как мы помним, перед тем как разжечь бранную лютость и послать свои полки на непонятливых «германов», Иван еще раз в конце 1558 года предложил «маистру» и «арцыпискупу» одуматься и с тем, чтобы кровь христианская не проливалась на радость врагу рода человеческого, бить ему челом и «исправитися во всем». Тогда это предложение не было услышано. После неудачного похода на Дерпт и стояния под Рингеном верхушку Ливонской «конфедерации» вновь охватили распри и склоки: кто же ответит за эту и прочие неудачи? В общем, ливонским ландсгеррам было не до войны и не до мира, и вторжение московитско-татарской wütenden Horde (свирепой орды) в очередной раз застало их врасплох. Не имея сил противостоять новому «потопу», ливонские власти могли рассчитывать лишь на поддержку извне и на давление, которое могли бы оказать европейские государи на московского Еrbfeind gantzer christenheit — потомственного врага всего христианского мира.
Эти расчеты имели под собой определенную основу. Конечно, вряд ли стоило ожидать, что тот же император Священной Римской империи Фердинанд I и уж тем более король испанский Филипп II вот так прямо сразу соберутся с силами и отправят подмогу войсками, деньгами и военными материалами магистру или рижскому архиепископу. Кстати, в начале 1559 года Филипп II прислал «Иоанно Базилио, великому князю Руссии» послание, в котором выразил глубокую обеспокоенность событиями в Ливонии и попросил «могущественного государя и господина Иоанна» освободить пару взятых в Нарве знатных ливонцев. Однако не его письмо обеспокоило Москву.
Куда более серьезной проблемой было упорное нежелание Вильно отказаться от конфронтации, согласиться на сложившийся к тому времени status quo на русско-литовском пограничье и заключить против басурман, татар и турок, союз. Весенние 1559 года переговоры между русскими дипломатами и литовскими послами закончились не то чтобы ничем — напротив, после них стало со всей очевидностью ясно, что новой русско-литовской войны не избежать. И случиться она должна была очень скоро, через три года, когда истекал срок перемирия. Между тем вражда с Крымом находилась в самом разгаре, и кампания 1559 года должна была в ней стать едва ли не решающей.
Шли переговоры с литовцами. На «берегу» собиралась большая рать для возможного похода на юг, в Поле. На Днепр и Дон отправились русские отряды «делать недружбу» крымскому «царю». В этих условиях появление в Москве 19 марта 1559 года, спустя три дня после прощальной аудиенции послам литовским, датских дипломатов было воспринято если не с облегчением, то как шанс высвободить руки для продолжения крымской авантюры.
Идея отправить послов в Московию родилась у датского короля Кристиана III еще летом 1558 года, когда русский «потоп» залил Восточную Ливонию. В июле 1558 года в ответ на присланную юрьевским наместником князем П. И. Шуйским грамоту с предложением отдать себя под высокую руку московского государя ревельский епископ М. Врангель отписал ему, что датский король имеет законные права на Эстляндию, прибрежную часть Западной Ливонии с Феллином и остров Эзель. Вслед за этим датское посольство прибыло в Юрьев и остановилось здесь в ожидании ответа из Москвы о готовности принять его. Отправляя посольство в Россию, Кристиан III рассчитывал на свою долю от ливонского наследства, тем более что в рапортах, которые отправляли из гибнущей Ливонии датские дипломаты, красной нитью проходила одна и та же мысль: эта страна обречена, и единственный путь к ее спасению заключается в том, чтобы отдаться под покровительство какого-либо иноземного государя. А почему бы этим государем не быть датскому королю, который перед этим утратил власть над Швецией и таким образом хотя бы отчасти мог компенсировать тяжесть своей потери?
В общем, игра стоила свеч. В марте 1559 года датское посольство во главе с Клаусом Урне, имевшим план раздела Ливонии на взаимовыгодных условиях, встретили в Москве благосклонно. Ведя войну с татарами, имея неспокойную «подрайскую землицу» Казанскую и нарастающие проблемы в отношениях с Литвой, московиты решили, что с датчанами, врагами шведов (а, как известно, враг моего врага — мой друг), лучше не ссориться, и пошли на компромисс. Можно только представить, какие баталии кипели на заседании Боярской Думы, где обсуждался вопрос о том, как поступить с датским предложением и на что направить главные усилия. Судя по всему, решение было принято в пользу продолжения «крымского» варианта действий, а с Ливонией постановили повременить, ограничившись на первых порах «перевариванием» уже проглоченного куска Восточной Ливонии с Дерптом-Юрьевым. Царь решил пойти навстречу датчанам.
Отпуская послов домой, Иван Грозный объявил им, что ради просьбы их короля он согласен дать ливонцам передышку и прекратить боевые действия сроком на полгода, с 1 мая по 1 ноября. Об этом специальными посланиями, которые одновременно были и «опасными» грамотами, были оповещены ливонские ландсгерры. Новому королю Дании Фредерику II Иван предложил прислать в Москву «больших послов» для заключения торгового договора, а также пригласил датских купцов беспрепятственно приезжать в прорубленное в мае 1558 года «окно в Европу», в Ругодив-Нарву, торговать.
В ходе переговоров с датчанами обсуждался вопрос о том, как быть с теми землями, на которые не претендовали «высокие договаривающиеся стороны». Москва в принципе не возражала против того, чтобы датский король забрал себе Ревель с Гарриеном и Вирландом на севере современной Эстонии. Но при одном условии: посодействовать приезду в русскую столицу «маистра» и «арцыбискупа» с челобитной об отдаче вины и пожаловании:
«А в те бы урочные месяцы (перемирные — прим. авт.) ты, маистр, приехал к нам за свои вины бити челом, своею головою, или в свое место болших своих послов лудчих людей к нам прислал, которые могли бы за вас дело ваше в том постановении вечном учинити…».
Чем именно собирался Иван жаловать челобитчиков, доподлинно неизвестно — равно как и сценарий, по которому должны были проходить эти переговоры. Однако по косвенным данным можно предположить, что условия, на которых Еrbfeind gantzer christenheit, враг христианского мира, собирался жаловать своих новых подданных, были достаточно мягкими. И магистр, и архиепископ сохранили бы свои владения и свои богатства пожизненно, но при условии, что в ряд ключевых ливонских городов и замков: Ревель, Феллин, Пернов, Тарваст и ряд других — войдут русские гарнизоны и сядут русские наместники. Само собой, и магистр, и архиепископ со своих владений должны были выплачивать Москве ту самую «дань», из-за которой и начался весь этот сыр-бор.
Увы, этим планам не суждено было сбыться — ни сейчас, ни впоследствии. Мощной и влиятельной «прорусской партии» среди ливонских ландсгерров, рыцарства и бюргерства не было. Условная «староливонская партия» во главе с магистром Фюрстенбергом стремилась продлить жизнь «старой Ливонии». Вожди «младодивонской партии» Вильгельм Рижский и орденский коадъютор Готхард Кеттлер исходили из того, что ради сохранения своих привилегий и богатств стоит пожертвовать независимостью Ливонии и «прислониться» к тому, кто казался им более сильным и близким — к Польше и Великому княжеству Литовскому. В самом деле, если это сделал Альбрехт, последний магистр Тевтонского ордена, то чем они хуже? Не стоит забывать и о сторонниках идеи отдаться под протекторат Дании, а еще лучше Швеции, которых много было в Северо-Западной Ливонии, в Эстляндии. Впрочем, по сравнению со «староливонцами» и «младоливонцами» сторонники Швеции и тем более Дании были менее влиятельны и многочисленны.
В этом споре позиции Фюрстенберга, на первых порах достаточно влиятельного и авторитетного лидера, оказались сильно подорваны неудачами 1558 — начала 1559 года. Его обвиняли в слабости, нерешительности и уклонении от противостояния с Московитом. Напротив, Кеттлер, хоть и не добился сколь-нибудь значимых успехов, но на фоне пассивного магистра смотрелся более выигрышно и постепенно набирал очки, демонстрируя недюжинную энергию и изобретательность в поисках ресурсов для противостояния московитам. Например, в мае 1559 года он ездил в Вену, где встретился с императором и запросил у него денег, чтобы нанять рейтаров и ландскнехтов для войны с русскими. Денег, правда, ему не дали, поскольку Кеттлер попробовал было действовать в обход Фюрстенберга, а тот его не поддержал, и император отказал в просьбе коадъютора.
Вернувшись из Германии, Кеттлер присоединился к Вильгельму Рижскому. Тот написал Сигизмунду II письмо, предлагая перейти в подданство короля при условии, что сценарий этого перехода будет оформлен по прусской модели. Как показало дальнейшее развитие событий, Кеттлера такой вариант вполне устраивал. Но сейчас, летом — осенью 1559 года, ливонские «лучшие мужи» до этого решения еще, что называется, не дозрели, чего не скажешь о другом, привычном и более достойном рыцарской чести варианте действий — атаковать русских самим.
В сентябре 1559 года Кеттлер добился ухода Фюрстенберга с поста магистра и сам возглавил Орден. Близился конец обещанного перемирия, и нужно было ожидать, что, так и не дождавшись «болших послов», Московит снова пошлет свою рать принуждать Ливонию к миру. Так зачем же ждать нового вторжения разъяренной орды? Может, стоит ударить, как в прошлом году, первыми — только на этот раз лучше подготовившись — и застать благодушных и расслабленных долгим перемирием московитов врасплох?