«бояре князь Петр Иванович Шуйской да Олексей Данилович Басманов Плещеев; да в правой же руке князь Володимера Ондреевича дворецкой и воевода князь Ондрей Петровичь Хованской, да с служилыми тотары Михайло Лопатин».
Во главе передового полка стоял уже хорошо знакомый нам князь Курбский, а с ним были
«воевода князь Петр Иванович Горенской Оболенской; да в передовом же полку с тотары князь Иван Ондреевич Золотой».
Полком же Левой руки командовали
«боярин и воевода Иван Петрович Яковлев Хирон да ис Краснова воевода князь Григорей Федорович Мещерской; да с Иваном же Петровичем был в полку ис Красново Михайло Чоглоков».
Наконец, во главе Сторожевого полка стояли
«боярин и воевода князь Ондрей Ивановичь Ногтев Суздальской да из Юрьева воевода Иван Ондреевичь Бутурлин».
Нетрудно заметить, что костяк воеводского корпуса составляли опытные ветераны многих походов и боев, в том числе и ливонских: это и сам большой воевода, и воеводы князь П. И. Шуйский, и герои взятия Нарвы боярин А. Д. Басманов и окольничий Д. Ф. Адашев. И снова среди воевод мы видим боярина М. Я. Морозова, и все того же Курбского. Большую честь, что и говорить, решил оказать ливонцам грозный царь. Жаль только, что летописец, говоря о задачах, поставленных перед Мстиславским и его товарищами, ограничился стандартной фразой из воеводского наказа:
«Над Немцами воиною промышляти, как милосердный бог помочь подаст и утвердит».
Исходя из числа сотенных голов, которые «ходили» под перечисленными воеводами (а было их ровным счетом 70 — в полтора с лишком раза больше, чем было в зимнем походе), то на этот раз войско князя Мстиславского насчитывало около 20 000 или несколько больше «сабель» и «пищалей» — и это не считая обозной прислуги и посошных людей, с которыми русская рать вполне могла иметь 30 000–35 000 или даже больше «едоков». Конечно, это не 30 000 конных и 10 000 пеших ратников, о которых писал Курбский, и тем более не 150 000 московитов, упомянутых у Реннера, однако рать Мстиславского была чрезвычайно велика — и не только по ливонским меркам.
Это огромное войско сопровождал не менее впечатляющий наряд. Сам Кеттлер в письме рижским ратманам сообщал, что московиты везли с собой 100 орудий. У Курбского речь шла о «делах великих» «четыредесяти», не считая полусотни прочих, поменьше. Цифры Кеттлера расшифровал словоохотливый Реннер, согласно которому московиты располагали 15 fuirmorser, 24 grave stucke an kartouwen und nothschlangen — тяжелыми артиллерийскими орудиями (картаунами и нотшлангами), без учета более мелких feltgeschutte — мелкокалиберных полевых пушек.
Поражающие своей масштабностью военные приготовления московитов не могли утаиться от ливонских ландсгерров и гебитигеров. О том, что московские варвары готовятся к грандиозному наступлению, не догадывался разве что только слепой и глухой. Об этом свидетельствовала и возросшая активность мелких русских отрядов, набегавших то тут, то там на пограничные комтурства и фогтства ордена и владения рижского архиепископа. Об этом же говорили двойной поход «лехкой» рати Курбского и донесения шпионов и доброхотов из Юрьева и Ругодива о концентрации русских войск, подвозе провианта, фуража и амуниции, ремонте дорог и мостов и прочих военных приготовлениях.
Увы, ответить чем-либо более или менее равноценным Ливонская конфедерация была совершенно неспособна. Как писал русский историк Г. В. Форстер,
«борьба партий, разъединенность и своекорыстие достигли в Ливонии крайних пределов; об общих действиях мало кто думал, и летописец ливонский (Реннер — прим. авт.) прав, когда говорил, что не знает, кого считать за друга, кого за врага».
Никто не хотел брать на себя ответственность за судьбу Ливонии, и все обращали свой взор к Кеттлеру как к последней надежде, а тот «враждовал с Фюрстенбергом, недоволен был и появлением Магнуса (брат датского короля Фридерика II — прим. авт.) в Ливонии, сталкивался постоянно с Ревелем, Ригою и другими городами». Да и, если честно, не были Кеттлер и тем более архиепископ рижский Вильгельм теми харизматичными вождями, которые могли наполнить сердца ливонских рыцарей и бюргеров тем духом, который побуждал их предков кровью и потом, преодолевая неслыханные трудности и лишения, выстраивать готическое здание ливонской государственности. Неспособные к ратным делам, Вильгельм и в особенности Кеттлер больше надежд возлагали на хитроумную дипломатию и интриги. Потому-то, столкнувшись с трудностями и проблемами, писал Форстер, Кеттлер искал помощи у Польши, Пруссии и германского императора.
Увы, ставка на дипломатию и интриги себя не оправдала. Прусский герцог Альбрехт, немало сделавший для того, чтобы втянуть Ливонию в безнадежное противостояние с Москвой, отделывался сочувственными посланиями в духе «денег и солдат нет, но вы держитесь». Римский император и германский король, верховный суверен Ливонии, попытался было воздействовать на Ивана Грозного дипломатическим путем, отправив в Москву своего посланца И. Гофмана, но безрезультатно. Санкции, уже в который раз введенные против Московита, не имели успеха по той простой причине, что тому удавалось раз за разом их обходить.
Оставалась последняя надежда на Сигизмунда II. Однако и он не торопился вступаться за ливонцев. Король вел свою хитроумную игру: чем сильнее русские утеснят ливонцев, полагал он, тем более жесткие и выгодные для себя условия инкорпорации Ливонии в составе Великого княжества Литовского он сумеет навязать Кеттлеру и другим ливонским ландсгеррам. Кроме того, пустая казна не позволяла Сигизмунду нарастить численность ограниченного контингента литовских войск в Ливонии — даже 550 конных и 500 пеших бойцов, которых он обязался ввести в ливонские замки гарнизонами, оказалось весьма накладно содержать за счет королевского скарба. Регулярные перебои с выплатой жалования и выдачей провианта и фуража отнюдь не способствовали росту боевого духа наемников, которых с большим трудом удавалось сдерживать от того, чтобы они не разбежались в разные стороны. Наконец, Сигизмунд не торопился рвать перемирие с Москвой, ведя сложные переговоры с крымцами, которых он намеревался натравить на своего московского «брата». По этой причине инструкции, которые получали командующие литовскими наемниками в Ливонии Я. Ходкевич и Ю. Зиновьевич, носили обтекаемый и осторожный характер: на провокации не поддаваться, границы не переходить, в боевые действия ливонцев с московитами первыми не вмешиваться и вообще, ни в коем случае не допустить, чтобы «початку ку нарушенью перемирья абы люди его кролевской милости зъ себе не давали», посему «того панове гетманове пильно стеречи и росказывати мають стеречи всимъ его кролевской милости подданнымъ».
Летом 1560 года, как и прежде, последний магистр ордена и его ливонские ландсгерры могли рассчитывать, по большому счету, только на свои силы, а они, эти силы, были совсем невелики. Мобилизационный потенциал Ливонской конфедерации и в лучшие времена оставлял желать лучшего, а сейчас, на третий год войны, после многочисленных разорений и утраты части территорий, и подавно. К тому же лето 1560 года, по словам псковского летописца, «было соухо, яровой хлеб не родился, присох бездожием…». Денег в казне не было, средства, полученные от Сигизмунда под залог замков, были давно растрачены, новых поступлений ниоткуда не ожидалось, а наемники были хороши, но только при условии регулярной оплаты их профессиональных услуг. Многие из них, не получая обещанного, и вовсе, по словам секретаря магистра С. Хеннинга, «свернув знамена, разбрелись в разные стороны, добавляя несчастий к бедствиям, окружившим отечество», то есть Ливонию.
В общем, выбор у Кеттлера был невелик: или ужасный конец, или ужас без конца.
Королюк, В. Д. Ливонская война / В. Д. Королюк. — М., 1954.
Курбский, А. М. История о великом князе Московском / А. М. Курбский. — СПб., 1913.
Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.
Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. — Т. II // Сборник Императорского Русского Исторического общества. — Т. 59. — СПб, 1887.
Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. — Т. V. Вып. 2. — М., 2000.
Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.
Разрядная книга 1475–1605. — Т. I. Ч. II. — М., 1977.
Рюссов, Б. Ливонская хроника / Б. Рюссов // Сборник материалов по истории Прибалтийского края. — Т. II–III. — Рига, 1879–1880.
Филюшкин, А. И. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков / А. И. Филюшкин. — СПб., 2013.
Форстен, Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648) / Г. В. Форстен. — Т. I. Борьба из-за Ливонии. — СПб., 1893.
Хорошкевич, А. И. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. И. Хорошкевич. — М., 2004.
Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.
Archiv fur die Geschichte Liv-, Est- und Curlands. Neue Folge. — Bd. IV, Х. — Reval, 1864.
Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. — Bd. III. — Riga, 1868.
Henning, S. Lifflendische Churlendische Chronica von 1554 bis 1590 / S. Henning. — Riga, 1857.
Nyenstädt, F. Livländische Chronik / F. Nyenstädt // Monumenta Livoniae Antiquae. — Bd. II. — Riga und Leipzig, 1839.
Renner, J. Livländische Historien / J. Renner. — Göttingen, 1876.
Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.
И грянул гром
Жаркое лето 7068 (1559–1560) года стало последним в истории и Ливонской «конфедерации», и самого Ливонского ордена. «Больной человек Европы» после долгой и продолжительной «болезни» благополучно скончался, а его наследство сразу же начали делить соседи, с нетерпением наблюдавшие за затянувшейся агонией старой Ливонии. Увы, в новом мире, который медленно прорастал сквозь средневековую «старину», ни для ордена, ни для иных членов «конфедерации» места не было. Даже такие гиганты, как глава Ганзейского союза Любек или могущественные прежде города-государства Северной Италии, доживали свой век, неспособные противостоять централизованным раннемодерным «пороховым» государствам. Именно за ними, а не за осколками Средневековья, было будущее. Летом 1560 года это будущее рождалось в крови и пламени большой войны.