В последние дни погода стояла жаркая. Так и в этот день солнце припекало на славу. Те, кому приходилось трудиться на земле, радовались каждому облачку, кланялись каждому дуновению ветерка. Жаворонки звенели в небесах, кузнечики — в травах. Не было кругом ни души... Нет, были какие-то люди в гуляющем поле в сей жаркий послеполуденный час. Николаус присмотрелся. Он узнал Ангелику и Мартину. Девушки, обмахиваясь платочками, сидели в траве, перебирали сорванные цветки и аккуратно складывали их в широкую корзину. В некотором отдалении от них, дабы не смущать юную госпожу грубым обличьем и не слышать секретных дамских разговоров, стояли двое стражников. Николаус знал: всегда, когда Ангелике было нужно зачем-то выйти из замка, её сопровождали двое-трое воинов или работников. Стражники стояли, опершись на алебарды, вяло переговаривались и, по всему было видно, отчаянно страдали от жары в своих обязательных стёганках и касках; они утирали руками пот с лица и шеи, поворачивались к лучам солнца спиной, время от времени прикладывались к жбанчику с водой.
Мартина, видно, приметила путников на дороге и сказала о них госпоже. Ангелика взглянула, узнала Николауса и в некоей непонятной растерянности быстро отвернулась. Николауса удивило, что девушка даже не помахала ему рукой. Однако издали он ей учтиво поклонился, будучи, впрочем, уверен, что она его поклона не видит. Он думал при этом, что, может, обидел Ангелику ненароком вчера или позавчера — каким-нибудь неосторожным жестом, необдуманным словом; может, он не сделал чего-нибудь, чего должен был сделать, чего от него ожидали, или, наоборот, позволил себе лишнего... и в том и в другом случае юную хозяйку замка разочаровал. Но потом Николаус перестал терзать себя вопросами, ибо в своё время он ещё у кого-то из древних вычитал премудрость: даже самому разумному мужчине не дано знать, что на уме у юной девицы.
Глава 22Нелегко это девушкам даётся —краем глаза видеть всё
артина расстелила на траве три полотенца. На первое полотенце Ангелика, юная нимфа, выкладывала цветы, из каких можно сплести веночек или какие в веночек можно вплести; на второе полотенце Ангелика, натура тонкая, понимающая, со вкусом изысканным, укладывала цветы, какие, собрав в букетики, можно поставить в покоях у себя и тем самым покои украсить, оживить, наполнить чудным ароматом; на третьем же полотенце Ангелика, в лекарском деле немного знающая, раскладывала пучки трав и цветков целебных, тех, что можно настаивать, или растирать в порошки, или включать в мази, или использовать в припарках, а также тех, что можно у двери повесить, или спрятать под порог, или носить на теле в ладанках и амулетах — для верной защиты от чёрной порчи, от дурного глаза, а также от очень опасных «эльфовых стрел» или «летучих ядов». Пучок в левый уголок полотенца клала Ангелика, пучок — в правый, пучок — посередине. Будто священнодействовала. Мартина следила за её руками пристально, хитрую науку запоминала. Она знала уже: не все цветки между собой дружат, не все растения друг друга терпят; иные силу теряют во враждебном окружении, но они же в дружественном окружении силу исцеляющую набирают. Сверялась Ангелика по аскхемскому травнику[51], тоненьким пальчиком водила по строчкам.
Вдруг Ангелика как бы забыла о травах и закрыла травник, взглянула на служанку заинтересованно:
— Что ты думаешь про господина Николауса, Мартина?
— О, помилуйте, госпожа! Не спрашивайте бедную Мартину о том, о чём она не сможет ответить.
— И всё же... — настаивала с задумчивой улыбкой Ангелика.
— Что может думать ручеёк про бескрайнее море?..
— Не уходи от ответа, Мартина, — несколько напряжённо засмеялась юная госпожа. — Я добьюсь ответа, ты меня знаешь. Что ты думаешь о нём?
Мартина сдалась, пожала плечами:
— Я о нём только хорошее думаю. Он ещё ни одного слуги не обидел. Он добрый господин. Обходительный и опрятный. Редко встретишь опрятного мужчину. И все руки распускают — такие потаскуны!.. А господин Николаус совсем иное. Он настоящий господин. Да вот как ваш отец, пожалуй... — потом служанка незаметно стрельнула в Ангелику глазами. — А вы, госпожа, что думаете о нём?
Ангелика, пряча смущение, отвела взгляд и принялась вновь перебирать собранные полевые цветы. Попался ей под руку синенький цветочек Kornblume[52], и девушка поднесла его близко к своему лицу, посмотрела лепестки на солнце:
— У него такие чудные голубые глаза! Ты видела, Мартина?..
— Пожалуй, они, как море, — согласилась служанка.
Улыбнувшись тому образу, что сохраняла память, Ангелика взяла из корзинки жёлтый цветок Lowenzahn[53]:
— У него вьющиеся желтоватые волосы.
— Да, у него светлые волосы. Думается мне, такая же светлая у него и голова, — тихонько засмеялась Мартина. — И если он начнёт что-нибудь рассказывать, с ним не заскучаешь.
Нежные пальчики Ангелики остановились на цветке Kamille[54], оторвали снежно-белый лепесток:
— Когда он улыбается, я вижу такие белые зубы...
— Точно жемчуг, — подсказала с поспешностью Мартина.
Ангелика бережно вынула из корзины красный цветок wilde Rose[55] и насладилась его сладким ароматом.
— Он красив. Разве нет?
— Вы про цветок говорите сейчас или про господина Николауса? — не поняла Мартина.
Ангелика словно не слышала её.
— И он так спокоен, что возле него приятно быть.
— Почему же вам не подойти поближе и не побыть рядом?
Ангелика не ответила, вернула цветок в корзину.
Но Мартина продолжала; Мартину, кажется, уж было не остановить:
— Должно быть, это не моё — низкой служанки — дело, но вы спрашивали меня, госпожа, вы настаивали. Извольте же выслушать, что я скажу... Быть может, вас смущает, что господин Николаус не барон, а сын купеческий? Зато он очень богат. Я сама слышала, как господин барон говорил Фелиции... — тут она замолчала.
— Что же? — не выдержала Ангелика. — Что отец говорил Фелиции?
Но Мартина всё молчала. Ангелика в нетерпении взглянула на неё и увидела, что служанка пристально смотрит куда-то в сторону.
Мартина сказала:
— Как странно, госпожа Ангелика! Мы о господине Николаусе говорим, и вот он, смотрите, сам идёт по дороге...
Ангелика оглянулась, увидела Николауса с Хинриком, проходящих вдалеке, и быстро отвернулась. Только Мартина видела, как зарделась она — стала как та самая wilde Rose, которую минуту назад держала в руках.
Сделав вид, что не заметила перемены в лице юной госпожи, Мартина продолжила:
— Я сама слышала. Господин барон говорил Фелиции, что Смалланы очень богаты — могут Радбург наш со всеми угодьями купить. И вот я думаю: если юный господин Смаллан захочет на вас жениться...
— Ах! Что ты такое говоришь!.. — вспылила Ангелика.
Но от опытного глаза Мартины не укрылось, что юной госпоже слышать её слова приятно.
— Он будто поклонился. Ты видела? — Ангелика сказала это, более не поворачиваясь к Николаусу.
— Видела. Да, поклонился.
— Не правда ли, он красив!
— Он очень красив. Не сомневайтесь, — глядела Мартина Николаусу вслед.
Глава 23Каждое «почему» имеет своё «потому»
огда уж дремотные мысли Николауса стали сменяться образами сна, почудилось ему некое движение у виска — будто большая ночная бабочка, пролетая из тьмы во тьму, взмахнула над ним крылом. Он открыл глаза и увидел, что кто-то в светлой рубахе до пят, светлой, но неясной, словно не из нитей сотканной, а из лучиков звёзд, стоял совсем рядом с ним и смотрел, смотрел... Николаус сначала принял это видение за один из образов сна — за тот образ, что не поддаётся никакому объяснению, что не может быть ни при свете дня, ни во тьме ночи, но между тем он есть, он появляется, когда ему нужно, и исчезает, когда захочет, для него осязаемое — не осязаемое, видимое — не видимое, слышимое — не слышимое, ибо он не существует, но его можно и осязать, и видеть, и слышать, став таким же образом, бесплотным, сотканным из ночного света, неуловимым, как воздух, став таким же образом, которому не указ ни один из законов бытия... Кто-то стоял... или парил, невесомый, над самым полом, и смотрел на него, и не дышал... Николаус повернул голову и опять, как в прошлый раз, увидел над собой женщину с печальным ликом. С минуту назад она искупалась в сказочном лунном озере, в призрачном ночном свете, и теперь этот свет выдавал её в кромешной тьме спальни, отливал серебром. Или на лицо, на руки себе она нанесла некую волшебную мазь, источающую призрачный голубовато-серебристый свет, который словно завораживал и тем лишал силы, обездвиживал. Склонившись над ним, женщина смотрела на него, женщина им любовалась; так любуется мать собственным сыном; она может смотреть на любимого сына вечно, пусть он не из самых красивых, пусть он даже вовсе не красив, — для неё он лучший, свет души, отрада сердца. Николаус ясно видел, что у женщины двигались губы; она как будто говорила ему что-то. А он не мог расслышать. Эта женщина любовалась им, улыбалась ему и хотела что-то сказать не из этого мира; она была видением из того другого мира, который вроде бы здесь, рядом, но до которого, пока не призовёт к себе Всевышний, при всём желании не дойти, без помощи ангела Смерти не добраться. Удивительный сон, позволяющий увидеть, как неявное может стать явным...
Николаус закрыл глаза и повернулся на другой бок. Но в следующее мгновение, стряхнув остатки сна, обернулся. Не было возле него никакого образа...
Образ этот, призрак — невесомый, бледный, неясный в ночи — стоял теперь в дверном проёме. Николаус напряг зрение, стараясь его получше рассмотреть. Николаус сидел в постели и смотрел на это бесплотное видение, размытое пятно в слабом лунном свете, падающем из окна-бойницы. А видение будто смотрело на него.