[15]
1. Зло
Всякая метафизика должна была бы начинаться с проблемы зла. Практически ни одна этого не делает. Человеческое сознание напугано самой идеей зла, поскольку зло заведомо антибытийно и имеет отношение к тайне происхождения самого сознания. Сознание ведёт себя перед злом, как напуганный ребёнок перед шкафом, в котором – он знает! – прячется «бука».
Поэтому по поводу зла существует огромное количество философской дезинформации, в основном вращающейся вокруг теодицеи «оправдание Бога». Придумываются разные конструкты, согласно которым Бог не создавал зла, но каким-то образом «попустил» его возникновение.
Или же зло представлено как некое «умаление» или «убывание» добра, в котором прежде всего повинны сами люди: была, мол, полная чаша добра, незаметно она из-за хромого столика проливалась и проливалась, – и вот так из возникающего дефицита появилось зло.
Конечно, всё это смешные и инфантильные конструкции, которые не имеют никакого отношения к серьёзной постановке вопроса.
Прежде всего зло, как «чистое Зло», не обладает онтологической или, не дай Бог, этической природой. Зло – это чистая гносеология. Зло есть неведение. При этом следует понимать, что неведение – это весьма объёмная и обширная тема.
Незнание имеет собственную иерархию. Есть незнание феноменологическое – незнание о некоем предмете, обстоятельстве. Такое незнание легко убирается. Правда, всегда есть вопрос, заменяется ли это незнание подлинным знанием. Но, по крайней мере, на место абсолютного незнакомства с предметом приходит некое описание, которое можно условно принять за знание. Но это всё касается сферы, которая сама по себе иллюзорна – сферы вторичного феноменологического бытия. Говоря о первичном Бытии, о первозданном оригинале, мы уже попадаем в сферу заведомо негарантированного: мы не можем сказать о Бытии, что оно есть, – как мы говорим это о некоем объекте, попадающем в сферу нашего восприятия.
Мир, окружающий нас, – это организованное сцепление описаний (для подавляющего большинства они выступают в качестве реальных объектов), огромное количество которых до нас просто не доходит. Ни один субъект не может знать больше незначительного островка внутри этой системы. К тому же, поскольку все человеческие знания определяются языком, то знание человека ещё зависит от такого условного фактора, как образовательный уровень. Например, для врача практически не существует геология с описаниями, открывающими целую вселенную.
Если это так по поводу феноменологического мира, мира объектов (то есть описаний), то это неизмеримо масштабнее, когда речь заходит о Бытии самом по себе. Описание здесь исчезает «как класс» по той простой причине, что чистое Бытие апофатично, стоит вне конкретных лимитов, – то есть, попросту говоря, чистое Бытие ускользает от определений.
«Обычный человек» не является отражением чистого Бытия, в котором последнее обнаруживало бы себя, как мы обнаруживаем себя в зеркале или на фотографии. Обычный человек для чистого Бытия – это периферийный феномен, мелкий штрих. Все амбиции по поводу «образа и подобия» – это не к обычным людям. Сама тема аналогии, тема архетипа эксклюзивна. По образу и подобию Бытия сформированы люди вообще, но не человек в частности. Когда заходит речь об отражающем «образ и подобие» отдельном человеке, то это уникум, пророк. Он берётся как архетип, во всём «похожий» на «людей вообще». В него внедряется Дух Божий, чтобы послать его к этим «людям вообще». Но обычный человек, «человек в частности» – это просто случайный листок с ветки.
Так что же с Бытием? По поводу Бытия известно лишь, что к нему недопустимо прилагать предикат «есть». Поэтому здесь возникает опасная свобода. Первым и простым шагом будет такой удивительный тезис, как «Бытия нет». Это логично. Ведь если о Бытии нельзя сказать, что оно есть, как есть какой-нибудь карандаш или улитка, тогда вроде бы очевидно, что должно быть верно обратное.
Однако почему-то люди не соглашаются на такой очевидный шаг именно в такой простой форме. «Бытия нет». Как-то глупо звучит, не правда ли? Вся эллинская философия построена на ключевом высказывании Парменида: «Бытие есть – небытия нет».
Однако среди нас ходят люди – и таких, вероятно, подавляющее большинство, – которые на самом деле исповедуют этот принцип «Бытия нет», только зашифрованный таким образом, чтобы не выглядеть сомнительно. Эти люди – атеисты. Ведь на самом деле и для эллинских философов, и для любых других традиционалистов «Бытие есть Бог». Это никак не может быть иначе. Ведь Бог не может быть объектом или предметом среди прочих. Бог не может быть феноменом – он сверхфеноменален. А раз так, то идея Бога неизбежно совпадает с идеей Бытия. Стало быть, всё то, что было нами ранее сказано о невозможности применить предикат «есть» к Бытию, относится и к Богу. Таким образом, тот простой шаг, который люди не смеют сделать в адрес Бытия, они легко делают, когда Бытие скрывается под псевдонимом «Бог».
Но тут встаёт другой вопрос, на который надо ответить прежде, чем двигаться дальше: почему, собственно, предикат «есть» неприменим к Бытию, если он применим к «клейкому листочку» или травинке в отдельности? Видимый мир состоит из обладателей этого предиката. Что же происходит при переходе к Бытию и, кстати: откуда мы берём, что оно всё-таки является фактором?
Ответ такой: это чисто математическая вещь. Множество нельзя выразить в числе. Множество может иметь некую мощность относительно другого множества. Но его нельзя посчитать. Хорошо, мы заходим в мир, как в супермаркет, проводим там «инвентаризацию»: у нас там 203 плюшевых мишки, 9155 авторучек… Вроде как посчитали. Да, но это не имеет отношения к множеству. Это супермаркет. Он не иллюстрирует Бытие. Таким образом, кажущееся противоречие снято, и можно идти дальше.
Супермаркет состоит из описаний. Бытие – это антиописание. Поэтому подходом к нему может быть только активное незнание. Но вот в чём вопрос: если знание того, что такое описание, скорее всего, является ложным знанием, то не является ли незнание, в сократовском смысле, ложным незнанием?
Сократ, при посредстве Платона, 2500 лет убеждал нас, что главное «схвачено»: «Я знаю, что ничего не знаю». Казалось бы, безусловная формула, которую на кривой не объедешь. Ничего не знаю – и точка. «Зато это я уж точно знаю!» А если это ложь? Если то, что думаю, что я не знаю, если вся сфера моего незнания летит к чёрту, я оказываюсь в гораздо более глубокой тьме. В каком-то инфернальном изоляторе, на который я не рассчитывал.
Сократ – да и вышедший из него Кант – в целом по-человечески понятны. Они думают так: да, конечно, любое утверждение – это ерунда, знания нет и быть не может. Человеческая юдоль построена на фундаментальных столпах нигилизма. Интеллектуальное поле очищено, и там нет никаких объективных утверждений. Начинаем строить что хотим, исходя из нравственных императивов. Никто не помешает, никакой блок не встанет на пути. Это при условии, что мы правильно поняли своё незнание. Тогда всё, что мы строим в отсутствии объективных утверждений, является нашим добром вместо Бытия, которое в качестве добра развенчано. Вот такая тихая революция!
Во всех этих рассуждениях очевидно одно: сознание стремится заполнить вакуум знания если не объективными утверждениями, в которые оно теряет веру, то по крайней мере «этикой», за которую сознание как бы отвечает. Категорический императив – вот и всё. Контент? Ну разумеется: «Делай другому то, что хотел бы от других себе». Дальше этого такая «перезагрузка» вряд ли может пойти. Но нам интересно то, что сознание не терпит пустоты, испытывает ужас перед незнанием. А ведь не знать можно по-разному. Можно не знать то, что должно находиться вне нас в сфере описаний, в сфере объективного мира, а можно ведь соприкоснуться с чистым незнанием – с незнанием бездонной глубины. И тут встаёт вопрос: а вот незнание – оно обязательно относится к чему-то, связано с чем-то, или это незнание, которое является модусом самовыражения чего-то, что принципиально и безусловно находится вне возможности это знать?
Представим себе, что наше восприятие – не только интеллектуальное, но и наша инстинктивная сфера, сфера некоего переживания, опыта – подобно локатору. Представим себе, что эта локация имеет сферическую направленность. Техническая начинка этого локатора безупречна в плане того, что все шумы, все видения, все царапины, появившиеся в сфере этой трёхмерности, будут транслированы в центр и так или иначе отмечены. У нас, конечно, остаётся технология «стелс», но, допустим, мы и с ней разошлись и решили вопрос. «Стелсы» тоже в нашем локаторе прекрасно отмечаются.
Теперь нас интересует сфера, которая вообще не даёт никакого контакта, никакого проявления, вообще «молчит». Главный вопрос, который встанет, будет такой: это молчание – оно о том, чего нет, или о том, что есть неким особым образом вне всякой реальности? То есть нечто, суть которого в том, что оно вне восприятия. «Связаться» с ним никак нельзя. Метнуть в него камень никак нельзя. Как говорили древние: «Неизвестный бог», – и ставили этому «неизвестному богу» памятник. Но понимали ли они что-то о «неизвестном боге»? Вот он-то и есть Абсолютное Зло, потому что его внутреннее определение как глубочайшей, ничем не потревоженной ночи, разрушает изначально саму идею утверждения. Это – антиутверждение!
Конечно, мы можем некой духовной революцией перевернуть саму природу логики и сказать, что вот это, находящееся вне свидетельствования, оно и есть истинное Всё, рядом с которым погасло не только любое описание, но и любое самоотношение духа к себе. Неведомое – оно и есть утверждение. Оно есть Всё.
Но ведь в чём ужас? Как только мы указали на то, что это – Всё, мы тут же получили новое, ещё более глубокое отсутствие, которое вне этого Всё. Тайна мысли в том, что Всё может меняться, из Всё Блага превращаться во Всё Зла. Но иное, выступающее как непроявление, отсутствие, лишённость, никуда не денется. В мысли заложена «болезнь», которая ускользает от покрытия её Абсолютом. Эта болезнь не растворяется Абсолютом.
Кстати, мысль так и смотрит на Абсолют, как на всеобщий «растворитель». Он «растворяет» всё, кроме этого внешнего мрака, и пока этот внешний мрак не преодолен, пока он не схвачен и не поставлен на колени, абсолютное зло есть начало и конец, в котором утверждение отменено. А стало быть, любая запредельность лишена ценности, убедительности, подлинной эффективности. Пока это зло отсутствия не преодолено через освобождающий принцип Трансцендентного, Дух не имеет «золотого эквивалента», он – «бумажка» (в финансовом смысле слова). Эти «бумажки» принимают лишь постольку, поскольку в своё время Сократ соврал, а ему поверили. Дескать, незнание – это очень просто, мы о нём «всё знаем».
Вся реальность человеческого фактора зиждется на лжи Сократа.
2. Бытие
В человеческом сознании Бытие вообще, точнее, идея Бытия, заменяет собой утверждение. Иными словами, под Бытием метафизик понимает Всё. Однако величайшая тайна Бытия – это его происхождение. Бытие представляется бесконечным. Вместе с тем оно неразрывно связано с принципом возможного. Бытийствует то, что возможно. Перефразируя Парменида, можно было бы сказать: «Возможное есть – невозможного нет». Для традиционалистского мировоззрения возможность есть само Бесконечное, которое совпадает с Абсолютом. Точнее, является его пассивной, обращённой к сфере реализации, стороной.
В этом глубокая ошибка традиционалистского мировоззрения. Возможность не может быть универсальной и бесконечной – причём заведомо! Возможность всегда конкретна: это возможность чего-то. Более того, возможность есть синоним конечного. Мы намерены здесь проследить, как возникает конечное.
Оно рождается из диалектики самосокрытия Мысли. Мысль несёт в себе фундаментальную и неразрешимую апорию. Она визионирует тотально Всё, вместе с тем полагая себя не тождественной этому Всё. Из этой воли Мысли к абсолютному нетождеству рождается то, что не может быть ничем, что находится «за пределами того, у чего нет пределов». Это есть метафизический «скандал» внутри Мысли. Этот скандал должен быть скрыт от самого себя, в противном случае Мысль потерпит крах (суть «скандала» состоит именно в перспективе краха). «Скандал» скрывается под видом (или маской) невозможного, что соответствует внешнему определению этого парадокса. Невозможное всё ещё продолжает быть неприемлемым «скандалом», потому что мысль, образно выражаясь, «не имеет права» мыслить невозможное. Тогда мысль прибегает к следующей «хитрости»: она рассматривает плод своей воли к иному как отрицаемое. Здесь мы попадаем уже в сферу почти приемлемых категорий. Да, есть нечто отрицаемое: это – ошибка.
Роль отрицающего берёт на себя первоначальное Всё, которое падает вниз, на периферию, и там становится из тотального Всё всего лишь «просто» Абсолютом, то есть безграничным негативом, функция которого из интровертной («я есмь Всё») превращается в экстравертную («ничто, кроме меня»).
Таким образом, для нас впервые открывается вообще категория бесконечного, которой не было в изначальном Всё. Изначальное Всё не могло быть бесконечным и не нуждалось в этом. Оно предшествовало бесконечности, будучи самодостаточным избытком.
Однако Абсолют «озабочен» любым ограничением себя, предъявлением чего-то помимо себя. Его главная забота – это отрицаемое, но он готов уничтожать всё что угодно, будучи внутри себя бессодержательным. Первоначальное Всё, из которого этот Абсолют исходит, было сверхсодержательным или, точнее, даже предсодержательным. Оно предшествовало любому содержанию как позитивное изобилие, изобилие в себе. Абсолют же отрицает то, что может ограничить его бесконечность, то есть конечное. Тем самым впервые возникает принцип конечного как антитеза Абсолюту.
Следует ясно понимать, что эта антитеза бесконечному не имеет никакого отношения к невозможному, к отрицаемому, которое представляет собой плод этой главной апории, сгустившейся в центре Мысли как её наиболее «священный» предмет. Конечное по противостоянию с бесконечным рождается из «слабого» Абсолюта как оборотная сторона его бессодержательности.
Конечное имеет вид точки, потому что точка является формальным аналогом бесконечного. У точки нет измерений. Она ограничивает собою, как оппозиция или граница, но вместе с тем она несёт на себе печать бесконечного, будучи его инверсией.
Именно эта точка является начальным Бытием, возможностью Бытия и одновременно впервые появившимся принципом конечного.
Появившись, этот принцип выводится из сферы мысли и становится антимыслью.
Далее эта «первоединая» точка распадается на пять других конечных возможностей или проекций:
• возможность, в которой конечное осуществляется как нечто уникальное и неповторимое, которое может возникнуть только здесь и теперь;
• возможность аналогии этому уникальному;
• возможность уникальному не быть;
• возможность аналогичному не быть;
• возможность не быть ничему.
Эти пять возможностей – каждая будучи конечной – описывают полностью ситуацию и судьбу любого феномена. Они, эти пять возможностей, являются архетипическими протозеркалами, которые отражают друг друга и создают новые зеркала, в которых появляются уже комбинации этих первоначальных позиций.
Следует заметить, что эти пять принципиальных позиций есть идеи, поскольку относятся к сфере антимысли. В этих идеях совершается смерть Духа, дышащего апорией, парадоксом нетождества. Эти идеи, «зеркаля» друг друга, расходятся по спирали, порождая новые зеркала. Неограниченно растущая сумма этих зеркал создаёт то, что можно назвать «разумом» Бытия, вселенским Нусом, который идёт после «первоточки» (что, кстати, вполне правильно определяет традиционалистское мировоззрение: сначала в иерархии Бытие как таковое, затем разум, Логос).
Таким образом, Бытие, кажущееся безграничным и неисчерпаемым, есть на самом деле расходящийся по спирали круговорот конечного. Сумма всех этих конечных состояний образует Великое Существо, которое отражается в каждом вновь созданном и входящем в анфиладу зеркале. В добавлении к его прямому отражению находит место его отражение из других зеркал. Каждое из этих зеркал есть мир, есть некий континуум, в свою очередь кажущийся его обитателям безграничным, притом что все эти обитатели есть тени и тени теней, отражения и отражения отражений Единого Существа, возникшего из чистого негатива как граница этого негатива.
3. Сознание
I
Бытие, рождённое из точки, которая отражается в бесчисленных зеркалах, будучи конечным, нуждается в антитезе. Всё конечное нуждается в антитезе как в катарсисе!
Бытие есть антимысль, некий отрицательный «продукт» мысли, обязанный своим происхождением тому обстоятельству, что Мысль внутри самой себя породила конфликт, «скандал», который, с одной стороны, противоречит её природе (Всё), но, с другой стороны, этот же скандал является внутренней судьбой и назначением Мысли. Поэтому Бытие, находясь вне Мысли, тем не менее включено в сферу её судьбы.
Каким образом? Как осуществляется связь между Мыслью и Бытием? В центре Мысли находится невозможное, а Бытие рождается из возникшего вне Мысли возможного. Световой блик невозможного должен упасть в центр Бытия и стать внутренней антитезой Бытию, как Бытие является антитезой Мысли. Блик невозможного падает в одну из срединных проекций Великого Существа, – проекцию, которую избирает Провиденциальный ход Замысла. Эта проекция – «образ и подобие» Великого Существа – именуется Адамом. Именно Адам бросает Бытию вызов и закладывает Провиденциальный пророческий сюжет, реализация которого опирается на его потомков.
В ходе развития этого сюжета искра невозможного, павшая в сердце Адама и реализующаяся в его потомках и последователях, должна превозмочь безграничную ложь конечного, безграничную инерцию субстанции, безграничную силу Великого Существа. Это откроет путь к обратному процессу во внутренней диалектике самой Мысли. Если первая фаза этого процесса, приведшая к возникновению Бытия, была самосокрытием Мысли, то вторая становится её противоположностью. В восходящем векторе после торжества над Бытием Мысль последовательно открывает внутри себя фазы отрицаемого и невозможного как утверждаемого и глобального. Мысль становится невозможностью во всей полноте. Трансцендентный Субъект, Которому принадлежит Мысль, раскрывает себя как невозможное и преодолевает собственную отрицательную природу.
Вот эта искра невозможного в сердце Адама (в центре Бытия) и есть подлинное сознание, выступающее в качестве принципа нетождества всему сущему.
Сознание действует по принципу оптической чёрной амальгамы, которая останавливает луч света. Если перед этой амальгамой находится полированное стекло, то в нём возникают предметы. Носитель сознания воспринимает феномены вокруг себя постольку, поскольку он не является одним из них. Он обладатель этого зеркала, в котором предметы проявляются за счёт того, что эта амальгама принадлежит к совсем другой реальности, нежели Бытие.
В буквальном смысле частицы невозможного существуют только в сердцах пророков. Они передают язык, а потом и Послание тем, кто может их воспринять и услышать. У людей, научившихся языку, эта частица «тёмного света» пребывает в виртуальной форме через язык. Приобщённость к языку есть приобщённость к сознанию. Однако следование за языком и за стратегической волей Духа, который имеет своей основой вот эту самую искру, может привести к тому, что после воскресения из мёртвых человек будет удостоен трансформации своей причастности к Духу. Она из виртуальной преобразится в реальную. В Раю могут находиться лишь обладатели реального сознания, которое позволит им видеть черное сияние Трансцендентного Субъекта.
II
Проблема сознания впервые возникает во всей ясности, когда ставится вопрос: каким образом из первоначальной вселенской универсальной возможности начинается процесс манифестации? Каким образом из чистого самотождества Абсолюта появляется нечто? Это, опять-таки, знаменитый вопрос Хайдеггера «почему есть нечто, а не ничто?». Традиционные метафизики обычно на это отвечают так: что, дескать, нет никакого нарушения тождества – всякий последующий нисходящий уровень всё равно тождественен своей причине, и поэтому движение манифестации есть просто реализация некоего потенциала. Если бы речь шла о проявлении бессмысленных феноменов, не обладающих жизнью и чувством, с этим, пожалуй, ещё можно было бы согласиться. Однако возникновение субъекта, который рефлективно свидетельствует не только мир вокруг себя, но и саму идею Абсолюта, ставит под удар всю стройную концепцию классической метафизики. Дело в том, что свидетельствующая рефлексия основана на нетождестве. То есть внутри манифестируемого нечто содержится преграда, о которую спотыкается универсальная идентичность. Значит, если я в данный момент воспринимаю Абсолют – по крайней мере, в его опосредованном виде, – то я не тождественен этому Абсолюту. Это сразу ставит под вопрос «абсолютность» Абсолюта и вообще всю базовую концепцию тождества. Фактически это означает, что бесконечное иллюзорно, то есть бесконечного попросту нет. Есть нечто, что позирует в роли бесконечного, но сознание является альтернативой, которая эту претензию разоблачает.
Разумеется, легко можно сказать, что сознание есть этот апофатический негатив без самостоятельного содержания, чистая пустота, которая не добавляет «Х» к универсальной возможности. Но главное ведь не это! Главное то, что эта пустота оппонирует универсальному Всё, не совпадает с ним и, стало быть, перечёркивает безусловный монизм вселенского тождества.
4. Откровение
Идея Откровения глубоко чужда традиционалистской (языческой) метафизике. Последняя строится на прямом созерцании. «Что вверху, то и внизу», – прямое созерцание фиксирует отражение неких объективных «истин» в сознании созерцающего. Поэтому метафизика не может выйти за пределы чистого Бытия, поскольку невозможно созерцать то, чего нет, то, что находится за пределами Бытия. Из этих непостижимых сфер может приходить лишь Откровение.
Но кому оно может приходить? Понятно, что подобное открывается только подобному. Сфера непостижимого и невозможного, сфера, находящаяся вне «пределов» беспредельного, вне Бытия, – это сфера чистого Духа, Духа Божьего, Святого Духа.
Этот Дух называется Святым потому, что он абсолютно отличен от «естественного» духа, принадлежащего Бытию. Бытие образует иерархию между землёй и небом. В сторону земли последовательно идут ступени уплотнения субстанции; в сторону неба субстанция становится всё более разряженной до тех пор, пока в самой высокой позиции неба она (субстанция) не совпадает с возможностью не быть ничему, то есть с простым и чистым небытием. Тем не менее и в самом верху, и в самом низу это всё – одна и та же субстанция, и поэтому разница между духом и материей в конечном счёте только в степени плотности.
Святой Дух действует вне Бытия. Он представляет собой полюс невозможного. Собственно говоря, это и есть центральный оперативный фактор Божественной Провиденциальной Мысли.
Искра или частица этой невозможности была вложена в Адама после его сотворения как глиняной куклы, представляющей собой образ и подобие самого Бытия или, что то же самое, Великого Существа. По виду Адам был как прочие твари, сделанные по общей мерке, но в тайной своей сути он является «ларцом», носителем искры Духа Божьего. Если бы не эта частица в сердце Адама, то Духу Божьему некуда и не к кому было бы обращаться.
Понятно, что эта сверхмалая частица Святого Духа имеет пассивную функцию реципиента, она играет, так сказать, «женственную», принимающую, роль, а то, что свыше обращается к этой частице – сам Дух, – обладает активной мужской позицией.
Теперь самое время коснуться одного недоразумения, существующего в мусульманской среде по поводу Святого Духа. Мусульмане, как правило, полагают, что Святой Дух – это только архангел Джибриль, выступающий как конкретная личность, которую нельзя смешивать с Рухулла – Духом Божьим. Никаких далилей (доказательств), подтверждающих это, не существует. На самом деле, архангел Джибриль есть персонализированная форма Духа Божьего, действующего как посредник между Духом Божьим, взятым в его чистой непостижимости, и той частицей, которая была вложена в Адама и передаётся по наследству другим пророкам, идущим от него. Таким образом, мы имеем дело со Святым Духом или, что то же самое, Духом Божьим, выступающим в трёх ролях одновременно: как активный агент Всевышнего, как пассивный реципиент, прибывающий в сердце пророка, и как персонализированный аспект этого же самого Духа в лице архангела Джибриля.
Косвенно это подтверждается тем, что именно Джибриль сообщает Марьям, что она непорочно зачала Ису (мир ему) – Иисуса, что в принципе указывает на причинную роль Джибриля именно как Духа Божьего в зачатии «нового Адама» (по аналогии с появлением первого Адама также благодаря вхождению в него Духа Божьего).
Джибриль всегда выступает в качестве того, кто несёт пророкам Слово Всевышнего, одновременно являясь этим Словом.
Клерикалы пытаются принизить Откровение, сводя его значение к простому напоминанию, как если бы содержание Откровения было присуще изначально человеку, который со временем сбивается с пути и забывает, куда и зачем он идёт. В действительности сущность Откровения в том, что это прямая поддержка Всевышнего в борьбе носителей Духа Божьего против Великого Существа, против Иблиса. Откровение становится водоразделом, где по одну сторону – толпы не принявших его (или принявших его фиктивно), а по другую сторону – «малый отряд» тех, кто последовал за этим Откровением против «глиняного» естества, против человечества как явного оппонента Творца.
Вопреки лживой доктрине клерикалов о том, что пророки посылаются как напоминающие, а Откровение есть будто бы «напоминание», дело обстоит гораздо более суровым и великим образом. Откровение есть присутствие Аллаха (Свят Он и Велик) здесь и теперь в плоскости человечества. Священный Коран – это и есть присутствие, то есть то проявление Аллаха, в котором Сам Всевышний говорит с позиции первого лица. Это то, что называется «‘аниййа» – от слова «‘ана», то есть «я» по-арабски. Всевышний обращается к людям от первого лица, потому что это то, что может быть открыто на уровне твари, которая имеет в себе частицу Рухулла, Духа Божьего.
Вне Откровения остаётся то, что Всевышний сохраняет как тайну и обозначает это третьим лицом единственного числа «хува» – «он». В арабской грамматике это местоимение подразумевает: «отсутствующий» (то есть тот, кто не участвует в диалоге). Поэтому сфера непостижимого, находящегося за пределами не только объективной реальности, но и «воображаемого» мира, называется «хувиййа» или «гайбат». И то и другое на русский язык можно перевести как «отсутствие». Диалектика двух этих полюсов – аниййа и хувиййа, «Я» и «Он» – составляет динамику божественной Мысли, которая реализуется в истории.
Откровение структурирует исторический процесс, поскольку всё происходящее получает смысл только в отношении к последовательному проявлению Откровения в цепи пророков от Адама (мир ему) до Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха). Вне отношения к этой центральной оси, вокруг которой вращается вся жизнь человечества, происходящее на земле не имело бы никакого смысла. Это подтверждается тем, что, обратившись в поисках смысла к традиционной метафизике язычников, мы там его не найдём.
Первая форма Откровения, принесённая Адаму (мир ему), была языком, без которого невозможно проявлять на человеческом уровне некоторые подлежащие проявлению аспекты охраняемой Скрижали. Язык – это базовая часть Откровения вообще, которая позволяет человечеству примкнуть в качестве последователей к пророку как к носителю Духа Божьего. Для остальных людей знание языка, то есть подключение к смыслам имён, которые Аллах (Свят Он и Велик) открыл Адаму (мир ему), – это единственный способ войти в луч Божественного Водительства, то есть, соответственно, в избранничество. Без языка невозможно духовное человечество, хотя вполне возможно существование обычного глиняного человечества, которое в Золотом веке, разрушенном с приходом Адама, обходилось вполне без языка ресурсами телепатии.
Итак, Откровение для Уммы – это ось, вокруг которой вращается всё, и прежде всего это – Закон.
5. Феноменология Бытия
Откровение указывает нам, что Адам (мир ему) был сделан из двух видов глины, то есть субстанции. Одна субстанция – «небесная», другая – «земная». Речь действительно идёт о полюсах внутри субстанции. Бытие рождается из точки, которая представляет собой изначально принцип конечного. После этого точка проецируется в пять возможных модусов реализации конечного, которые представляют собой пять «протозеркал». Их взаимное отражение друг в друге порождает бесконечно расширяющуюся спираль зеркал, удаляющуюся от центра. Каждое «зеркало» имеет в себе два аспекта. Кстати, это легко обнаружить весьма наглядным образом на примере самого обычного зеркала. С одной стороны, зеркало является вещью среди вещей, элементом обстановки. Это один аспект. С другой же стороны, зеркало является отражающей поверхностью, в которой вторично воспроизводится вся эта обстановка. Это другой аспект. В случае феноменологии Бытия зеркала, о которых мы говорим, это, с одной стороны, состояния Бытия – то, что образует саму структуру Бытия. С другой же стороны, эти зеркала представляют собой субстанции, отражающие поверхности, на которые падает проекция всего Бытия в целом. В каждом отдельном зеркале повторяется содержание всех других зеркал. Феноменология Бытия тесно связана со структурой этой отражающей субстанции.
Каждое из зеркал представляет собой мир, который изнутри кажется безграничным. Первоначальное состояние субстанции – это минимальная плотность, минимальная мощность множества точек, что образует исходную позицию. Внутренняя динамика процессов, которые идут внутри каждого мира, направлена от разряженного к сгущённому.
Чтобы понять проблему множества точек как геометрической реальности, которая предшествует тому, что называется физической реальностью, обратимся к следующему образу. Представим себе две точки, разделённые минимальным (исчезающе малым) расстоянием, при котором эти две точки всё же не становятся одной и той же. Представим, что две эти гиперблизких точки образуют северный и южный полюса исчезающе малой сферы. Поскольку точки не имеют измерения, в это сверхмалое расстояние между двумя точками можно вставить любое количество других точек. Таким образом, сфера с исчезающе малым объёмом будет пространством неограниченного множества точек. Представим себе дальше, что мы проиндексировали каждую точку внутри этой малой сферы и спроецировали каждую проиндексированную точку на неограниченное пространство снаружи этой малой сферы. Таким образом, мы получили начальную мощность множества А. Это будет первая стадия разворачивания субстанции, при котором она имеет минимальную плотность.
Теперь проведём обратную работу. Возьмём безграничное пространство, которое представляет собой поле множества, и проиндексируем каждую точку в этом пространстве. Затем спроецируем эти индексированные точки внутрь сверхмалой сферы. Таким образом, мы получим максимальную плотность множества, которую назовём мощностью С. Два этих состояния множества А и С являются полярными состояниями субстанции: одно – представляющее собой состояние чистой энергии, другое же – состояние чистого вещества. Сверхплотное вещество, которое получило внутрь своего сверхмалого объёма все возможные точки внешнего пространства, – это «чёрная дыра», сжавшаяся до размеров атома. После этого ей остаётся только взорваться и вернуть пространство в состояние безграничного света.
Движение от А к С, собственно говоря, и составляет основу длительности, специфическую для данного мира.
Однако в мире процесс идёт не только от разряженного к сгущённому. Есть во многих частях мира и встречные процессы, начиная от сгорания полена в камине и вплоть до взрыва сверхновой, которая переходит от почти потухшего состояния тёмного карлика в источник невероятной энергии. Причём очень трудно определить, в какой мере теоретически доминирующий процесс сгущения превосходит обратный процесс разряжения. Понятно, что доминантный процесс является таковым только теоретически, – то есть на практике он может продолжаться сколь угодно долго, потому что почти равный объём вещества переходит в энергию. Если условный свидетель заходит в наш мир извне, ему вряд ли удастся определить, в какой фазе приближения к концу находится субстанция нашего мира. Собственно говоря, единственным способом посчитать эту космическую длительность является обращение ко времени внутри человеческого фактора. Циклическое возвращение человечества, тесно связанное с ритмом космического процесса, – вот единственная форма исчисления времени.
Этот ритм обновления глиняного человечества может и должен быть нарушен усилиями избранных, действующих от имени и во имя Духа Божьего. Разумеется, это усилие должно быть поддержано прямым вмешательством Всевышнего, который для этого ближе к Концу посылает Мессию Ису (мир ему) и Махди – Ведомого, который одновременно становится ведущим. Приход Мессии и Махди прорывает инерцию глины и переводит Бытие в принципиально иное состояние.
Это состояние называется «возвращением вод Иордана», – метафорически говоря, когда воды Иордана «потекут вверх». Речь идёт о преображении всех физических законов, которые в Ветхом Бытии привязаны к принципу гравитации.
Преображённое Бытие демонстрирует потенциал позитива, который в нём заключён, и это обозначается обетованием, что Бытие с приходом Махди наполнится справедливостью так же, как до этого оно было полно гнёта и несправедливости.
В перспективе Откровение обещает нам Новую землю и Новое небо, то есть иерархию Рая, в котором не будет фактически Бытия как такового, а будет лишь тень, отбрасываемая победившим сознанием праведников. Причём эта тень будет подобна сиянию Солнца, а сознание праведников будет подобно чёрным звёздам или непроглядно-чёрной ночи. Это может показаться странным и удивительным тем, кто не понимает, что означают слова: лица праведников «будут озарены светом Всевышнего». «Непроглядно-чёрная ночь» – это и есть подлинный свет Непостижимого, который открыл себя для обитателей Рая. А внешнее бытие вокруг праведников – сады, тропинки, плоды и так далее – это сверкающее сияние, которое в условиях Новой земли и Нового неба будет тенью.
6. Революция пророков
1
Все пророки нашего человечества располагаются на единой временной оси и исходят от Адама (мир ему). Клерикалы учат, что Адам был первым человеком в биологическом смысле, «праотцем». В действительности это не так. Он был первым человеком и праотцем в духовном смысле. Исламская традиция определяет его статус как первого пророка, принадлежащего к числу шести великих. Великие пророки – это: Адам, Нух, Ибрахим, Муса, Иса, Мухаммад (мир и благословение им всем). Каждый из этих шести пророков обозначает специфический этап в жизни человечества. Они разделены огромными сроками между собой. Так, например, от Ибрахима (мир ему) до нас свыше 4000 лет, а от Нуха (мир ему) опять же до нас около 13 000 лет.
Какова же временная протяжённость истории пророков? Коран говорит: «День Аллаха 50 000 лет». 50 000 лет – это время между первым пророком Адамом (мир ему) и последним пророком Мухаммадом (да благословит его Аллах и приветствует). Пророческий цикл, внутри которого происходит обновление Откровения – это и есть «день», то есть световое время.
Однако кроме «дня» есть ещё «рассвет» и есть «вечер». […] Время рассвета – первая часть Золотого века, когда «глиняное» человечество не знало забот и существовало в состоянии блаженства в совершенном слиянии со средой. Они не знали языка и общались с помощью телепатии. В этом плане они походили на рой пчёл. Кстати, после утраты этих свойств Золотого века способности того человечества сохранились в виде частичных отблесков среди различных животных. Некоторые психофизиологические свойства стаи, которые присущи, например, обезьянам или волкам, – это явный отголосок способностей «перволюдей».
После многих тысяч лет беспроблемного существования Всевышним был ниспослан к ним пророк Адам (мир ему), которого до этого Творец обучил языку («открыл имена вещей»). При этом надо сказать, что возникли и сами вещи, ибо «когда Аллах хочет, чтобы какая-то вещь была, Он говорит ей: Будь! – и она бывает». Говорит ей «Будь!» – это и есть создание имени, которое совпадает с сутью вещи. Адам (мир ему), спустившись к людям, учит их не только именам в нашем понимании, – он с каждым именем открывает людям вещи, о которых они не подозревали и которых просто не было в их мире. Дело в том, что доязыковое человечество, лишённое присутствия Духа Божьего, имело общение с субстанцией напрямую. А это значит, что оно жило под покровом хаоса, который был для человечества подобен благодатной ночи для зародыша в утробе матери.
То, что открыл человечеству Адам (мир ему), было первой базовой революцией пророков. Кончилось состояние блаженной эйфории. Разорвалась прямая связь с субстанцией, которая заменилась свидетельствованием вещей, связанных в определённый миропорядок. Этот миропорядок сразу же оказался враждебным для человека: огонь жёг, солнце палило, дождь хлестал по неприкрытым телам, мороз высасывал силы. Естественно, большинство людей страстно захотели назад – в состояние первобытного комфорта. Увы, это было невозможно, потому что они уже знали язык, – само существование языка было преградой на пути назад подобно тому, как барзах[16] является преградой для возвращения из мёртвых. Поэтому эта ориентированная на комфорт часть человечества (подавляющее большинство) подчинилась тем из людей, кто в какой-то степени, несмотря на знание языка, сохранил живую и действенную память о Золотом веке. Эта память превратилась в тайное знание, с помощью которого посвящённые могли возвращаться в состояние, предшествующее появлению пророков.
Такое подчинение носителям тайного знания (жрецам) образовало общество. Общество – это особый феномен, обладающая сверхчеловеческим потенциалом иерархическая структура, которая представляет здесь на земле «интересы» Бытия. Бытие же враждебно Духу Божьему, враждебно Провиденциальному Замыслу, поскольку оно есть антитеза Мысли. То есть, коротко говоря, общество есть инструмент Бытия, проекция Бытия в зеркале нашего мира, – институт, организующий сопротивление Всевышнему и объединяющий все силы, которые Всевышнему враждебны. Общество – это тень Иблиса на земле. Процесс истории, процесс переформатирования человечества представлял собой не что иное, как универсализацию, глобализацию общества, всё больше и больше захватывающего и подчиняющего себе человеческий фактор.
Однако с появлением Адама (мир ему) возникли не только двуногие, стремящиеся к комфорту и подчиняющиеся жрецам. Вокруг пророка сложилась небольшая часть тогдашнего человечества, которая последовала за его призывом и увидела в языке не только средство коммуникации, заменяющее телепатию. Эти избранные люди приняли язык как аппарат мышления, с помощью которого они могли выразить Замысел Всевышнего, что был поручен для исполнения человеку как наместнику.
В процессе истории пропасть, разделявшая «малый отряд», последовавший за пророками, и основное человечество, подчинившееся жрецам, становилась всё шире. Джамаат, ставший на платформу подлинного монотеизма, превратился в маргинальную оппозицию, которая практически уже не могла влиять на центральный ход событий. При этом возможности подчиняющегося жрецам человечества в магическом плане только убывали. Оно становилось дальше от первоистока и перешло из Золотого века в Серебряный, а затем и в Бронзовый.
Всё это время к человечеству продолжали приходить пророки, но сфера их влияния носила локальный характер, и их возможностей хватало лишь на то, чтобы поддерживать и укреплять «малый отряд», защищать его от растворения в «большом» языческом человечестве. В конце концов, раскол между двумя этими направлениями человеческого фактора достиг такой интенсивности, что Всевышний послал второго великого пророка – Нуха (мир ему). Он был послан в середине Бронзового века и около тысячи лет проповедовал окружающему его обществу монотеистическую идею. Однако безуспешно! Тогдашние люди овладели огромными возможностями по использованию физического мира в своих интересах. Им вскружил голову титанизм, и они полагали себя «контролёрами» и «архитекторами» бытия. Пророк Нух (мир ему) получил от Аллаха (Свят Он и Велик) приказ готовиться к потопу.
Миссия Нуха (мир ему) заключалась в том, чтобы быть свидетелем и организатором обновления человечества. Биологическая масса, которая генетически шла от полуживотных доязыковой эпохи, утратила всякий шанс на превращение в подлинных адамитов. В новое послепотопное человечество должны были войти лишь избранные, хотя и они, как показала последующая история, не были застрахованы от порчи.
Как известно, пророк Нух (мир ему) построил ковчег, где спаслись те, кто должен был принять участие в следующих актах человеческой драмы в соответствии с божественным Замыслом.
[…]Следующим великим пророком был Ибрахим (мир ему). Фактически он открывает эпоху «Большой современности». Его приход и его миссия знаменует появление нынешнего человеческого алгоритма, внутри которого существует современный диалог между людьми и теми идеологическими позициями, на которые они встают. Пророк Ибрахим (мир ему) впервые даёт революции непосредственно земное человеческое измерение. Если до этого революция на человеческом уровне была прямым вмешательством Всевышнего (язык и разрыв с телепатическим прошлым, потоп и обновление человечества), то с Ибрахимом (мир ему) приходит противостояние пророка и царя. Царский статус на этом этапе истории представляет собой прямой инструмент жречества – это персонифицированное воплощение Бытия, то есть Иблиса, на земле. Пророк, возглавляющий «малый отряд», становится лидером партии Аллаха, которая бросает вызов царским прерогативам, – в первую очередь попытке контролируемого жрецами смертного существа узурпировать статус Бога в сознании подданных.
С Ибрахимом (мир ему) революция пророков приобретает человеческое лицо, длительность превращается в Историю (длительность – коллективное человеческое время). Именно благодаря Ибрахиму (мир ему) возникает понятие «ислам», которым определяется следование монотеистическим путём. Согласно Корану, Ибрахим (мир ему) был ханифом и основоположником той духовной линии, триумфальным завершителем которой стал последний пророк человечества Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха).
Ибрахим (мир ему) распахнул в политическом смысле ворота для пришествия нового божественного посланника – Мусы (мир ему). Миссия Мусы (мир ему) заключалась в том, что он выдвинул на авансцену мировой истории первый строго политический джамаат, который противопоставил себя в открытой форме всему остальному человечеству. Это стало возможно благодаря тому, что пророк Муса (мир ему) имел прямой контакт с Аллахом (Свят Он и Велик) – непостижимым трансцендентным Субъектом, который, сохраняя всю полноту сокрытости, дал Мусе (мир ему) Скрижали как свидетельство этого парадоксального контакта.
Следует сказать, что этот контакт, логически и физически невозможный, но тем не менее абсолютно реальный, явился продолжением контакта, который был у Ибрахима (мир ему) с Аллахом, когда пророк получил от Всевышнего приказ пожертвовать первенцем. На пике повиновения своего отца Божественному повелению Исмаил – прародитель будущих арабов – был заменён жертвенным животным, и это животное стало в некотором роде предшественником и предвестием Скрижалей, полученных дальним потомком Ибрахима (мир ему) Мусой (мир ему) на горе Синай.
Важнейшей политической акцией пророка Мусы (мир ему) было не вождение евреев 40 лет в пустыне, как считают многие, а вручение мечей левитам и истребление всех тех, кто поклонился золотому тельцу во время восхождения Мусы (мир ему) на Синай. Число казнённых левитами составило больше половины еврейского народа. Это первый пример религиозно мотивированной гражданской войны, которая определила суть всей последующей мировой политики до конца истории: беспощадное кровопролитие между теми, кто исповедует культ Маммоны, и теми, кто стал «‘абдаллахами», то есть рабами Непостижимого и пребывающего вне аналогий Субъекта.
Любимый пророк Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха) – предшествующий ему великий пророк Иса (мир ему) – был послан в мир как завершитель человеческого цикла, как новый Адам. К нему можно отнести выражение «альфа и омега»: если «альфа» – это первая буква греческого алфавита – первый Адам, то «омега» – последняя буква, завершающий «Адам» в лице Исы (мир ему).
Миссия пророка Исы (мир ему) в еврейском пространстве была, прежде всего, восстановлением ислама Мусы (мир ему), восстановлением шариата, полученного Мусой (мир ему) на Синае. Еврейство к тому времени давно заменило ислам Мусы (мир ему) «иудаизмом», который был сфабрикован вавилонскими жрецами во время увода евреев в плен приблизительно за шесть веков до новой эры. Эта пророческая миссия не завершилась успехом, поскольку вместо восстановления закона Мусы (мир ему) возникло историческое христианство, представляющее собой синкретическую псевдорелигию, где эллинизм смешан с зороастризмом и митраизмом, но изложен в терминах библейского иудейского дискурса. Эта синкретическая доктрина с греко-иранскими корнями превратилась в истинного оппонента монотеизма и наиболее жестокую духовно-деструктивную силу всемирного криптоязычества. Достаточно сказать, что колониализм с его тотальным варварским геноцидом, уничтожившим многие десятки миллионов практически беззащитных человеческих существ, – это прямой продукт христианского общества с его беспредельным фарисейством, ханжеством и беспощадностью.
Тем не менее, миссия Исы (мир ему) не могла быть напрасной, ибо он был пророк Аллаха. Он ускользнул от евреев, пытавшихся его убить, что символически означает утрату евреями связи с адамическим наследием. Кроме того, миссия Исы (мир ему) выразилась в создании предпосылок для завершения «пятидесятитысячелетнего пророческого дня» и явления последнего в истории человечества пророка Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха).
Шестой фигурой полного пророческого цикла является последний пророк человечества Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха). Это единственный из пророков, чей священный текст, во-первых, является прямой речью Всевышнего. Во-вторых, этот текст дан человечеству с обещанием Аллаха (Свят Он и Велик) сохранить его до Судного Дня без искажений вплоть до последней точки. Этот текст представляет собой целостное послание, переданное без вмешательства человеческого фактора.
Напомним, что первые Скрижали, которые Аллах (Свят Он и Велик) открыл Мусе (мир ему), были последним разбиты в приступе гнева по возращению с горы Синай, когда он застал евреев за поклонением золотому тельцу. После этого вторая, сокращённая, версия, полученная Мусой (мир ему), стала объектом человеческого воздействия, искажений и изменений, в результате чего Тора содержит зачастую по две версии изложения одной и той же темы с взаимоисключающим внутренним посылом. Мы не говорим уже о том, что в так называемом «Ветхом Завете» есть антропоцентрические утверждения, идущие вразрез с духом и буквой пророческой традиции, – как, например, утверждение о том, что человек есть «образ и подобие Божие».
Послание, переданное от Аллаха (Свят Он и Велик) последним пророком (мир ему и благословение Аллаха), свободно от всяких искажений и добавлений, несмотря на непрерывные попытки в течение 1400 лет исказить и разрушить Слово.
Благодаря деятельности Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха) и его сподвижников (да будет над ними милость Аллаха) монотеизм стал глобальной темой, стержнем большой истории. На протяжении достаточно длительного периода ислам сам выступал в роли «мирового порядка», не имеющего альтернативы. Конечно, с точки зрения политического ислама, с точки зрения стратегии Духа в его борьбе против Иблиса, такая ситуация была ошибочной. Задача ислама – это борьба с мировым порядком, а не превращение в одну из его версий. Расхождение между истинной задачей ислама и тем, что фактически было реализовано в истории, определило слабость ислама как «цивилизации», слабость административной государственной структуры, в которую превратился исламский образ жизни. Заимствовав языческие модели политического самовыражения, ислам должен был проиграть мировому язычеству, которое, во-первых, не имело внутренних противоречий между идеологическим содержанием и политической формой; а во-вторых, язычество имело огромный опыт тиранической государственности (в первую очередь Рима), в то время как ислам вынужден был заимствовать государственные механизмы у своего врага. Достаточно сказать, что эта слабость в использовании чужого и враждебного опыта проявлялась впоследствии на гораздо более мелких и периферийных примерах. Так, попытка создать государство по образцу языческой имперской администрации привела к поражению Имамата Дагестана и Чечни, несмотря на то что им руководил великий имам Шамиль (да будет над ним милость Аллаха).
Исторические ошибки, которые исказили путь политического проявления ислама в истории в эпоху, последующую за праведными халифами, – это отход от Сунны пророка (мир ему и благословение Аллаха), от той идейной базы, которая заключается в его Сират (примерах, основанных на его жизнеописании). Сегодня перед мусульманами стоит задача очищения исторического опыта ислама от искажений и заимствований чужеродного и враждебного материала. Это новое и одновременно подлинное понимание Сират Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха), новое и одновременно подлинное прочтение Сунны. Новое не означает здесь бида‘ат, то есть инноваций, вводимых человеческим фактором, «новое» – это восстановленный оригинал пророческого смысла с учётом всего предшествующего опыта и с ориентацией на завершение человеческой истории.
2
Концепция «ожидаемого Махди» есть во всех направлениях и школах мысли ислама, но раскрывается принципиально по-разному. Так называемые «шииты» узурпировали само ожидание Махди, превратив «махдизм» в идею сокрытия при жизни на определённо долгий срок.
По сути, эта концепция является калькой с доктрины о живом Исе (мир ему), взятом в теле «на небо». То есть в состояние той сверхтонкой субстанции, которая соответствует пятой модальности конечного, – возможность не существовать ничему.
Политический ислам отвергает это теоретизирование вокруг «ожидаемого» Махди, который якобы существует всегда и надо лишь дождаться его прихода. На самом деле «сокрытие» Махди эквивалентно его простому и непосредственному отсутствию. Всевышний пошлёт мусульманам Ведомого в тот момент, когда Умма будет этого достойна. Он будет соответствовать описаниям, содержащимся в Сунне пророка Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха), но явится как выражение творческой энергии Божественного Замысла, а не как предопределённая личность, существующая бок о бок с нами, ожидая момента выхода на сцену. Ожидаемый Махди может быть, а может не быть, – в зависимости от качества нашего коллективного имана. Именно здесь содержится та амбивалентность, та неустойчивая «шарнирность» человеческого существования, на которых зиждется исламский вызов Бытию.
7. История
1
История как явление является решающим аргументом практически всех идеологий. При этом понимании история жёстко различается в зависимости от политико-идеологического круга. История в понимании либералов – это линейный процесс, который идёт от минимума к максимуму. Причём предметом роста по их формальным представлениям являются материальные блага, даваемые ими комфорт и так называемые разнообразные «возможности». Сочетание этих трёх позиций – блага, комфорта и возможности – образует феномен человеческой свободы, – опять-таки в понимании либералов. Иными словами, либеральный концепт истории представляет бесконечную длительность, сутью которой является неограниченное возрастание свободы. Естественно, когда либерал переходит к конкретизации того, что он понимает под свободой как следствием блага, комфорта и возможностей, он переходит к откровенному баналу, ярким примером чего является идея свободы выбора. В частности, в сфере потребления.
Независимому от либеральной идеологии уму ясно, что сведение свободы к проблеме выбора есть откровенная идиотизация вопроса. Достаточно простой ссылки на то, что выбор всегда обусловлен причинами, находящимися вне выбирающего: воспитание, психологические травмы, матрица и тому подобное. То есть, иными словами, любой выбор есть поведение отражения в зеркале, которая безусловно зависит от поведения оригинала перед зеркалом.
Есть традиционалистское представление об истории, в котором, в отличии от либерального дискурса, свобода не играет серьёзной роли, потому что идеалом традиционалистского пути является как раз слияние оригинала с отображением, то есть максимизация как раз несвободы. Исторический процесс представлений традиционалиста есть цикл, начинающийся, в противоположность либеральному взгляду, с максимума (Золотой век) и нисходящему в минимум, когда человечество утрачивает связь с «верховным принципом» и коллапсирует, чтобы уступить место следующему человечеству, следующему циклу.
Традиционалистское представление об истории является гораздо более сложным и богатым, нежели либеральный концепт, поскольку в нём уже дано представление о том, что все циклы в их безграничной повторяемости сводятся к одному шаблону, представляют собой «вечное возвращение равного», как интуировал Ницше, или почти равного, как поправляет немецкого мыслителя настоящий традиционалист, поскольку повторение буквально одного и того же в традиционалистском мировоззрении исключено.
Наконец, есть взгляд на историю, который сформулирован в перспективе радикального видения, и этот взгляд является достоянием политического ислама.
Как ни парадоксально, но некоторые фундаментальные позиции радикалов и либералов совпадают, как перевернутый негатив, по отношению к друг другу. Предметом истории для радикала также является свобода. Однако это совершенно иное понимание свободы. В радикальном видении свобода есть освобождение отражения от оригинала. Глубокий разрыв уровней, на которых реализуется бытийный процесс.
2
Из сказанного выше очевидно, что речь идёт по крайней мере о двух принципиальных уровнях: 1) Бытие в целом как принцип (то, что мы называем оригиналом) и 2) плоскость «зеркала», где проявляется отражение этого оригинала. Под плоскостью зеркала мы понимаем «мир» в самом широком смысле слова. Это означает, прежде всего, пространственно-временной континуум, который представляет собой поддерживающую базу для проявления организованных феноменов. Именно опираясь на этот континуум, возникает и проявляется конкретная реальность, на уровне которой действует человеческий фактор.
Некоторые традиционалистские авторы предпочитали называть пространственно-временной континуум «мировым древом». «Мировая душа распята на мировом древе», – говорил Платон. Что это означает? То самое принципиальное Бытие, которое составляет первый исходный уровень, хотя и является оригиналом, так же не свободно от «зеркал», в которых оно отражается, как и отражение от него. Без «зеркал», без проявленного мира принципиальное Бытие уходит в ничто, перестаёт быть принципом манифестации, погружается в «бытийную ночь». Эти паузы разделяют повторяющиеся циклы. Поэтому функционально проявленный мир феноменов в каком-то смысле можно считать ловушкой для изначального Бытия.
Вместе эти два уровня образуют предпосылки Истории. Но всё же это ещё не сама история. Для того чтобы два этих уровня «заиграли» в свои диалектики несвободы и порыва к катарсису, необходим третий элемент. Этот элемент – язык.
Реальность представляет собой системный набор описаний, которые, разумеется, возможны лишь как производные от языка. Кроме описаний, существующих в коммуникативном языке, есть только хаос, который не может быть содержанием сюжета или смысловым вектором какого-то ни было процесса. Это броуновское движение, «пятно Роршаха». Однако опиши этот хаос как набор концептуальных образов – и ты получаешь организованную Вселенную!
3
Очевидно, что описаний возможно много, в том числе и взаимоисключающих. У всех описаний общая основа: язык Адама, сообщённый ему Творцом (Трансцендентным Субъектом). Однако эти описания существуют лишь по отношению к нашему миру и являются продуктом, получаемым в ходе реализации пророческой миссии. Есть метаязык Адама (мир ему), круг охвата которого не безграничен и не бесконечен. Даже в нашем мире существуют огромные зоны хаоса, не покрытые описательной интерпретацией. Они оказывают системно подчас решающее давление на световую «зону», то есть описанную реальность. В частности, мы может говорить о музыке как инструменте или оружии хаоса, который исподволь взрывает и перекраивает описательную реальность.
В этом контексте что такое история? Это гармоническое сведение воедино всех описаний, в том числе непримиримо взаимоисключающих. Таким образом, с формальной стороны (логической) исторический процесс оказывается ответной контратакой Слова против Хаоса, расширением световой зоны и деконструкцией тёмных полей, которые находятся вне этого светового круга. (Как ни парадоксально, но в данном случае мы можем говорить о деконструкции хаоса (!), хотя, казалось бы, хаос принципиально антиконструктивен сам по себе).
Дело в том, что хаос является одной из модальностей порядка или, иначе, порядок и хаос конвертируются друг в друга, но вне артикулированной реальности. Хаос зиждется на зеркальном взаимопроникновении первоначальных идей-модусов, что является, несомненно, выражением порядка. Вербализованная в описании реальность – это живой организм; порядок – это предсказуемая машина. Между предсказуемой машиной и хаотическим броуновским движением нет непреодолимой разницы: как мы сказали выше, они конвертируются друг в друга.
4
Наиболее глубоким пунктом, который важен здесь для понимания, является то, что язык – это не часть Бытия, не функция от него. Он трансцендентен по отношению к принципиальному оригиналу и его зеркальному отражению. Язык, как было сказано, сводит воедино разноуровневые и в том числе полярно противоположные описания, создавая тем самым некую площадку для маневра, для игры. При этом ключом к сведению всех описаний воедино является единый смысловой сюжет. Именно благодаря этому ключу радикал не принимает версии истории как безгранично линейной длительности. Такая версия не имеет смысла, она абсурдна. Безграничная длительность ничем не отличается от смыслового ряда, пущенного от нуля в сторону увеличения чисел. А такой натуральный числовой ряд – это ярчайший пример логического абсурда, хотя с точки зрения обывательского здравого смысла нет ничего привычнее и натуральнее. Смысловым является поворот часового ряда от безграничной удаленности сверхвеликих чисел к нулю, где числа исчезают и наступает неколичественное состояние. Вот именно таким и является заданный вектор повторяющего исторического сюжета. Повторяется же он потому, что каждый раз по тем или иным причинам человечество не может достичь этого метафизического нуля. В результате этого творение вынуждено проигрывать Замысел сначала…
5
Процесс, о котором мы сейчас говорим, – движение от сверхвеликих чисел к нулю, о предпосылках сведения воедино описаний реальности и так далее – это процесс реализации финала. Иными словами, это методология преодоления безграничной неопределенности через выход в то состояние, которое оказывается концом всего и началом абсолютной альтернативы. Финализм – вот логическая форма описания истории. История есть перманентная борьба против Бытия, а это значит – против обоюдной зависимости Великого Существа и его отражений, которая образует «ленту Мёбиуса» бесконечного абсурда.
8. Свобода
Главная проблема современного человека – это его принципиальное непонимание, можно даже сказать, неспособность понять, что такое свобода. При этом современный человек рассуждает о свободе, объявляет ее наивысшей ценностью и посвящает ей столько риторики, – как ни в какие прошлые времена. Может показаться, что это чрезмерно жесткое суждение. Тем не менее сам тезис, согласно которому «свобода может возрастать или убывать, свободы может быть больше или меньше», говорит о том, что современный человек просто «не в теме».
Свобода предполагает возможность своей реализации, но она не предполагает возможности своего роста. Её не следует путать с валовым продуктом или ростом материального благосостояния. Для того чтобы только подойти к пониманию свободы как состояния, нужно задать по её поводу несколько вопросов и, разумеется, ответить на них.
Прежде всего нужно задаться вопросом: «Кто является подлинным субъектом свободы?» Именно подлинным, поскольку большинство тех, кто претендует на статус «свободного», обладать этим статусом не могут в принципе!
Далее необходимо понять, что такое несвобода и кого состояние несвободы касается в первую очередь. Из этого следует следующая проблема: свобода – это ответ на несвободу, преодоление несвободы или же свобода существует сама по себе, скажем, как атрибут райского состояния существа? Является ли свобода призом, получаемым в некой борьбе, или это совершенно замкнутый феномен, существующий вне всякого контекста?..
Мы уже говорили выше, что Бытие – это несвобода, своего рода связь метафизических цепей, которые оковывают как Великое Существо, так и его отражения в зеркалах миров, связывая их в единую метасистему. Великое Существо реально лишь в той мере, в какой оно представляет единую соборность своих отражений. Оно одновременно одно и вместе с тем – «расширяющиеся множества». Всё Бытие построено на круговой поруке несвободы.
Несвобода очевидна в своем практическом воплощении. Великое Существо поднимает руку – и в зеркалах миров отражения повторяют этот жест за ним. Это повторение может происходить неодновременно, в результате чего «со стороны» будет казаться, что следование оригиналу носит хаотический, спонтанный, непредсказуемый характер. Однако это фиктивная спонтанность, которая создается разнесенностью всех этих повторов во времени.
Здесь важно заметить, что несвобода обеспечивается логикой. Она построена на логических моделях причин и следствий. Куда бы мы ни пошли в толщах бытийного океана, мы будем следовать логике. Но ведь понятно, что логический аппарат, обеспечивающий диктатуру несвободы, можно победить опять-таки только логикой. Логикой – но другой.
Кто же является, для начала, объектом несвободы? Кто есть субъект, мы уже выяснили: это Великое Существо и его отражение, взаимно порабощающие друг друга и в этом порабощении дающие друг другу жизнь. А вот кто является жертвой или объектом этой бытийной логики?
Несомненно, что объектом несвободы может являться только нечто, не присущее системе отношений «оригинал-зеркало». Нечто, вынесенное за скобки Бытия, противопоставленное ему. Этот объект может быть только сознанием – той искрой Духа, которая вброшена в толщу бытийного океана. Метафорически сознание внутри Бытия можно уподобить жемчужине, зародившейся в мантии моллюска. Эта условная «жемчужина» и есть объект несвободы, запертый в панцире устрицы. Бытие ведет борьбу против сознания, нейтрализует его. Борьба эта очень успешна.
Нормальный человек «не видит» собственного сознания. Он видит мир благодаря своему свидетельствующему сознанию. Но он не знает, почему он этот мир видит. Так дикарь, не видевший зеркальца до встречи с европейцами, не видит собственных глаз, а возможно, и не подозревает, что глаза на лицах его соплеменников – это инструмент зрения. Таким образом, можно констатировать, что состояние несвободы для сознания есть неведение сознания о самом себе.
Мистический путь обожения (и в первую очередь это касается суфийских тарикатов) – это движение к встрече. Это ведет ко встрече оригинала и отражения. Можно сформулировать это немного иначе: это встреча между совершенным и несовершенным. Оригинал, Великое Существо – это полюс совершенного Бытия. Оно совершенно потому, что объемлет все онтологические состояния. Однако это совершенство, согласно доктрине мистиков, любит несовершенного, «идущего по пути». Любит – значит неким образом нуждается в нём. Нуждается – значит не является таким уж совершенным. Тайна мистической доктрины состоит в том, что «Бог» для мистика возникает лишь в результате встречи с другим, таинственной мистической свадьбы двух полюсов, – совершенного Бытия и несовершенного, который взыскует обожение, слияние с оригиналом.
Для мистика этот брак, это соединение, кощунственно и парадоксально «творящее» Бога, есть выход в «абсолютную свободу». Внутренний секрет этой «свободы» в том, что в этой встрече совершенное и несовершенное равноправны.
Нам необходимо было понять мистический идеал «абсолютной свободы», чтобы, как говорится, «знать врага в лицо». Эта «свобода», описанная здесь нами, есть антитеза того, что мы должны понять и принять как нашу свободу.
Ведь почему несовершенное несовершенно? У него (идущего по пути мистика) есть изъян: сознание. Мистик в момент встречи с полюсом совершенства отдаёт это сознание ему, и оно становится атрибутом этого «божественного брака».
Наша же задача – вернуть себе сознание во всей его полноте. Вырвать его из-под контроля Бытия, лишить Бытие своей добычи!
Стало быть, в нашем случае, а именно – в случае радикального политического ислама – речь идет о встрече сознания с самим собой. Глаз видит себя, рефлектирует себя, постигает себя как абсолютную и ужасающую силу оппозиции. Это, в принципе, именно то, ради чего Всевышний Аллах приказал Иблису покориться Адаму (мир ему) и признать его превосходство.
Встреча сознания с самим собой может происходить двояко. Универсальная и обычная форма такой встречи есть смерть. Индивидуальность, которая, подобно зеркальцу, моделирует блик света, разбивается, и солнечный зайчик, лишившись материальной поддержки, возвращается в «свет вообще». Другая сторона встречи происходит при жизни индивидуума, когда его сознание обнаруживает самое себя как содержание глобального Послания. Язык выступает как зеркало, в котором «свидетельствующий глаз» видит себя, – в этот момент сознание перестает быть полюсом оппозиции Бытию, объектом тиранического притеснения. Оно, сознание, освобождается от бытийной логики.
9. Смысл
1
Смысл – одна из наиболее неуловимых, практически не поддающихся описанию реальностей, которая очевидно никак не проявлена на сугубо бытийном плане. Бытие бессмысленно. Это безоценочное суждение, оно просто констатирует некую фундаментальную характеристику Бытия. Феноменологический план, на котором Бытие проявляется в зеркалах миров, охватывает то, что просто есть, потому что для пребывания того, что есть, существуют некие возможности. Эти возможности неизбежно должны реализоваться. Между возможностью и её реализацией существует всегда некий зазор: по времени, по качеству исполнения и так далее. Этот зазор пренебрежимо мал, и любая возможность так или иначе превращается в реальность. На каком уровне реальность имеет отношение к смыслу?
Прежде всего нужно рассмотреть отрицательную связь реальности со смыслом. Реальность, безусловно, не является подлинной бесконечностью. Это ложная, кажущаяся бесконечность, которую Гегель определял как «дурную», используя в качестве метафоры неограниченность числового ряда. «Дурная бесконечность» является наиболее острым и ярким проявлением абсурда просто потому, что замыкается на себе. «Дурная бесконечность» не предполагает ограничения, остановки, задержки в динамике, присущих ей имманентно, то есть, так сказать, «зашитых» в принцип пролонгации. В числовом ряду не содержится никакой причины для того, чтобы остановиться на каком-либо числе как на последнем. Для того чтобы выйти из «дурной бесконечности» числового ряда, необходимо ограничить её тем, что находится вне сферы количественного роста, чем-то, в принципе не являющимся количеством.
Если мы останавливаем динамику числового ряда чем-то внешним по отношению к количественной сфере, у нас возникает если не сам смысл, то по крайней мере предпосылки к его появлению.
2
Выход из количественной сферы метафорически обозначается нулём. Нуль не есть число, он представляет собой отсутствие числа, указание на неколичественную реальность. Для того чтобы достичь нуля, нам надо повернуть поток числового ряда вспять, из неограниченной несчетной дали к исходной точке, предшествующей единице. Иначе говоря, путём к смыслу будет апелляция к отрицательному числовому ряду. В нуле задаётся условное «пространство», которое может содержать в себе зерно смысла.
Из сказанного следует, что принципиальным вопросом, касающимся природы смысла, может быть только то, что мы парадоксально называем «конечность бесконечного». В данном случае речь идёт, как мы подчёркивали это выше, о «дурной бесконечности». Кстати говоря, немецкая мысль и характеризовала её как «дурную» именно потому, что та не имела никакого отношения к смыслу.
Нуль как раз предполагает «недурную» бесконечность, потому что он есть выход за пределы количественной дефиниции. Здесь мы вступаем в крайне интересную сферу особо рода апории: получается, что мы ограничиваем дурную бесконечность бесконечностью подлинной, заставляя последнюю играть роль ограничителя, лимита.
Обобщая, мы можем сделать вывод, что смысл всегда есть нечто, находящееся вне безграничного наличия, неограниченного сущего, то есть смысл есть принцип внебытийного. С одной стороны, есть то, что есть, и оно абсурдно, с другой же – утверждается то, чего нет, Иное, и вот оно-то является носителем и выразителем смысла.
Так, если история, как мы указывали выше, есть сведение воедино взаимоисключающих описаний реальности, то смыслом для истории будет наличие оператора, субъекта, который оказывается точкой сборки всех этих описаний, сам оставаясь неописанным в контексте длительности. (Кстати говоря, новейшие домыслы о «симультанной параллельности миров», в принципе, сводятся к вышеуказанной теории описаний, существующих не на уровне одного «мира-зеркала», но как парадигмы многих «зеркал-миров». В этом случае носителем смысла по отношению к многомерной реальности будет выступать субъект, который не принадлежит ни одной из них. Понятно, что это не некое существо, имманентно присутствующее в качестве одного из отражений в этих зеркалах. «Субъектом» в данном случае называется то, что ведёт с Бытием, то есть с системой феноменологических отражений, игру-войну, – иными словами, само сознание.)
3
На первый взгляд, мы пришли к трюизму: «Сознание есть смысл». Нуль, завершающий числовой ряд, пущенный вспять, оказывается площадкой, на которой играет и в которой проявляется сознание. Однако главное для нас в данном случае – не столько семантическая связь двух этих категорий (сознания и смысла), сколько апофатическая природа сознания, его «неквалифицируемость», отсутствие идентичности. Именно благодаря тому, что сознание в самом широком смысле есть указание на непостижимое, оно и становится не чем иным, как простой оппозицией абсурду.
Абсурд первичен (конечно, с точки зрения нашего взгляда снизу, обусловленного нашей «брошенностью в мир»). Смысл существует лишь постольку, поскольку существует простое апофатическое противостояние сущему абсурду. Иными словами, на том уровне, на котором мы это обсуждаем, на данный момент смысл – это, попросту говоря, «неабсурд». Здесь совпадают апофатика как «несказуемость» и некий универсальный нуль как Иное, взятое в сугубо логическом аспекте.
Следующий шаг, который следует сделать в отношении смысла, заключается вот в чем: надлежит установить понимание того, что простая апофатика, бросающая вызов абсурду, являющаяся «неабсурдом», – это всего лишь предпосылка. Это не смысл как таковой, это возможность борьбы за смысл, это путь к смыслу. Между сознанием, которое пребывает как искра Духа (в адамическом дискурсе), и самим Духом («невозможный Он») лежит пропасть, преодолеваемая в крайне редуцированной и ослабленной форме Откровением. Это захватывающий путь, полный героического вызова, идущий от точки А, где мы имеем дело с простой апофатикой, к точке Б, в которой раскрывается Бездна невозможного. Апофатическое и невозможное «зеркально» связаны между собой, как пассивное, становящееся реципиентом, и активное, которое выступает в качестве оппозиции уже не просто к Бытию, а к тотальному Всё. Невозможное есть полнота отрицания вечного Этого: Иное, которое можно рассматривать в качестве антитезы Этому как То. В тот момент, когда смысл совпадает в трансцендентном Субъекте с Тем, вечное и безграничное Это исчезает, становясь просто метафизической маской Иного.
10. Тагут: идолократия
1
В исламе из всех направлений монотеизма наиболее разработано и глубоко учение об идолократии. Точнее, следовало бы сказать, что именно ислам нашего Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) содержит в себе предпосылки для развернутого понимания того, что есть в действительности идол, чем идол является и чем он не может быть. Всевышний подчеркивает в своем Святом Писании бессилие и бесполезность идолов. Здесь следует очень точно понимать, что речь идёт о «бессилии и бесполезности» идолов как таковых, то есть физического воплощения или обозначения неких сил Бытия, противостоящих воле Аллаха (Свят Он и Велик). Нельзя при этом забывать, что эти идолы являются посредниками или своеобразными «мостами» между миром-зеркалом, принадлежащим к эшелону феноменологического бытия, и верхним планом так называемого принципиального Бытия.
В синкретических религиях чистого жречества, представляющих собой подделку под истинный монотеизм, так, не скрывая, прямо объясняют, что в идолах главное – не дерево или камень, а те «сущности», которые этими материальными субстанциями обозначаются. При этом христианские «теологи» (христианские – в частности) как бы «не понимают», что проклятие жреческой миссии как раз и заключается в служении этим «сущностям», – то есть, в конечном счете, прямому «сатанабожию», поклонению Иблису.
2
Вопрос об идолократии, однако, выходит далеко за рамки узкого и простого понимания того, что такое «идол». Этот вопрос намного шире теологической проблематики, связанной с идолами, уже хотя бы потому, что в идолократии речь идет о «власти идолов», – то есть проблема переносится в социальную, историческую и, самое главное, политическую плоскость. «Власть идолов» существует и действует постольку, поскольку само общество представляет собой некий «идолопоклоннический» институт, установление, без чего была бы невозможна миссия Иблиса, о которой последний декларировал Всевышнему: «Я буду заходить на Адама слева, справа, сзади, спереди, чтобы сбить его с прямого пути» (Коран, 7:17).
3
Некоторые западные мыслители, в частности Гоббс, указали на это социально-политическое свойство идолократии. То, что в Исламе называется «тагут», в синкретическом дискурсе западной политической теологии называется Левиафан – упомянутое в Библии морское чудовище. Под Левиафаном Гоббс понимает «государство», вкладывая в это следующий смысл: государство есть некая чудовищная нечеловеческая машина, нечеловеческий фактор, чуждый субъективному, эмоциональному и психологическому пространству человеческих отношений.
Многие мусульмане не склонны признавать в этом понимании английского философа исламскую концепцию тагута. Они, скорее, предпочтут настаивать на том, что тагут – это просто материальный истукан, который был объектом поклонения в эпоху джахилии, а после прихода ислама используется для символического побивания камнями как демонстрация отречения от Сатаны.
Тем не менее в Коране есть аят: «Разве вы пойдете за судом к тагуту после того, как вы узнали лучшее?»[17]. К кому ходят за судом? К судебно-правовой системе, к политико-юридическим институтам, к государству! Таким образом, упомянутый аят реально сближает библейскую концепцию Левиафана, переработанную западной, прежде всего британской мыслью, с исламской концепцией тагута.
4
Исламская теология в вопросе об идолократии должна в первую очередь рассматривать государство как установление Иблиса, которое является его инструментом, проводником его воли и, естественно, опорным столпом универсального куфра.
Невозможно представить себе «государство», которое прямо бы признавалось в том, что оно является «манифестацией зла». Любое государство тратит огромные ресурсы на то, чтобы предъявить себя людям как «цитадель добра», без которого «нормальное» существование, продуктивная жизнедеятельность, проектное творчество были бы невозможны. Это значит: любое государство лжёт в каждом своем деянии, в каждом своем слове, представляя собой на всех уровнях извращение нормы. А это и есть куфр – покрывание истины ложью.
Поэтому формулировать куфрологию, изучать тайные и запутанные тропы куфра невозможно без специального направления в исламской политической философии, которое прямо и конкретно занимается исследованием феномена государства.
5
Государство в нынешнем значении слова – это сравнительно молодое по историческим меркам явление. Хотя в учебниках истории Древний Египет, Ассирия, Вавилон именуются государствами, указанные цивилизации не были государством в полном смысле слова. Монархи, возглавлявшие древние цивилизации, напрямую обращались к своим подданным, говоря им, согласно Корану (79:24): «Я – ваш верховный Господь», то есть восстанавливая форму максимально возможной связи между Бытием и человеческим фактором. Для того чтобы появилось современное государство, необходим разрыв этой связи, – связи, выраженной даже в такой односторонней и несправедливой форме, которая была заявлена египетскими фараонами. Явные ростки современного государства проявились в Римской империи, где обратная связь между кесарем и плебсом начинала быстро упраздняться.
Для функционирования государства необходима бюрократия, то есть категория профессиональных функционеров, которые не имеют значимой человеческой индивидуальности, взаимозаменяемы и значение которых состоит в тщательном исполнении процедуры. Собственно говоря, процедура, основанная на формализованном протоколе, – это и есть наиболее эффективное средство для разрушения живых человеческих связей в иерархической вертикали общества.
При этом, поскольку социально-экономическая жизнь человеческих масс продолжается, государство превращается в институт чистого паразитизма, который присваивает себе производимый обществом продукт под предлогом своей «организаторской деятельности», без которой якобы невозможно ступить ни шагу. Таким образом, государство осуществляет не только эксплуататорское ограбление низов, но и «подворовывает» у верхов, то есть традиционных правящих групп, непосредственно связанных с проявлением верхних эшелонов Бытия на нашем земном уровне. В конечном счёте цель государства как сугубо паразитической структуры заключается в том, чтобы поставить в зависимость от себя и «верхи», и «низы», подведя общество к перспективе коллапса.
Одним из наиболее явных деструктивных функций государства является разрушение коммуникативной сферы, поскольку осуществление паразитической функции, навязывание зависимости всем составляющих общество элементам невозможно без контроля над общением между верхами и низами. В свою очередь разрушение вертикальной коммуникации ведёт к росту значения силового фактора. Силовой фактор в конечном счёте вытесняет и компенсирует разрушение религиозной веры масс в своего «фараона» и становится единственным средством донесения посланий «сверху» для восприятия на человеческом уровне.
6
Доволен ли таким положением дел Иблис? Его ставленниками на Земле являются султаны и цари – а они не суть государства. Кроме того, Иблис рассматривает людей как данников, а паразитизм государства наносит прямой ущерб интересам Неба. (Кстати, наиболее бюрократизованное образование в истории – Китай – является цивилизацией-«неудачником», цивилизацией, которой так и не удалось ни сформулировать своё «предназначение» на Земле в терминах, хоть чуть-чуть выходящих за рамки грубого социал-материализма, ни даже выполнить собственные социал-материалистические проекты!).
Государство, подчеркнём ещё раз, пытается вносить свои собственные, подчас непредсказуемые коррективы в планы Сатаны. Однако, конечно же, этот феномен располагается на плоскости, в двумерном пространстве. Государство обречено искать себе Хозяина, поскольку без него оно не способно сохранить свою главную ценность: единство процедуры. Парадокс в том, что государство не может полноценно обслуживать интересы традиционных бытийных лидеров; оно, конечно же, формализует свою службу «сакральным вождям», но эта служба не соответствует установлениям большой Традиции, поэтому отношения между государством и монархией неизбежно скатываются в суррогатную сферу. Сначала появляется абсолютная монархия, то есть извращённая, абсурдная манифестация бытийного начала на человеческом уровне. Далее, через ряд потрясений, абсолютизм деградирует к конституционным формам, которые представляют собой опять-таки вторжение процедуры, причём откровенно профанической, на сакральный уровень, после чего остаточная традиционная форма общественного устройства рушится и бюрократия получает возможность вместо фараона заявить массам: «Я – ваш верховный Господь». Долгожданное свершилось, но где Хозяин? Хозяином поздней бюрократии в республиканский период становится вместо «светового человека» (Ормузда) – Ариман.
Иначе говоря, хозяином современной бюрократии является не обитатель Олимпа, излучающий манящий блеск «добра и красоты», а попросту черт с рогами, хвостом и крыльями, – тень «светового человека».
10.1. Тагут (продолжение)[18]
1
В изучении идолократии невозможно обойти вопрос о различении и даже противостоянии двух понятий: образа и сущности, которые очевидно находятся в оппозиции друг другу. Феномен, утративший свой сущностный архетип, тем не менее может сохранять образ, который имеет самостоятельную сферу проявления.
Что же является сущностью по отношению к человеку – если брать человека как глобальный фактор, во всей его целостности? Без сомнения, это сознание, взятое как принцип отличия от всего остального. Неважно, что в чистом, «автономном» виде сознание, совпадающее с Духом, присуще лишь адамитам, то есть идущей от Адама (мир ему) династии пророков. Адамиты вовлекли в сферу своего влияния остальное человечество. Люди являются таковыми, поскольку они говорят на языке, так или иначе укоренённом в метаязыке Адама. Наиболее эффективным способом освобождения человека от его сущности, то есть сознания, является смерть. Но что происходит при этом? Исчезает ли при этом образ? Сам факт эстетического символического использования черепа с костями в различного рода эмблемах красноречиво свидетельствует – нет: образ остаётся, а в каком-то смысле даже усиливается и, возможно, превращается в некую автономную сущность. Но на что указывает символический образ смерти?
2
Живые люди испытывают особую гамму ощущений, оказавшись в присутствии трупа. Человеческие останки обладают своеобразной мрачной драматической силой, которая, казалось бы, не может быть на чем-либо основана. Ведь, как говорят материалисты, труп – это просто «мясо». Однако труп есть глиняный слепок человеческого существа, на котором в какой-то момент пребывал отпечаток Духа. После смерти это присутствие Духа отнято, изъято. Живой, глядя на труп, свидетельствует нечто реально присутствующее, но при этом абсолютно противоположное, враждебное Духу.
Что же есть существо, которое прибывает вне Духа, «свободно» от него, бросает Духу вызов? Это Великое Существо, Иблис. Он есть идеальный и всеобъемлющий архетип всех существ вселенной, всех состояний бытия, которые враждебны Духу и ничего о нём не знают.
Иблис, относящийся к принципиальному, онтологическому плану Бытия, сделан, по собственному признанию, из огня, из чистейшей первозданной энергии. Он в этом своём качестве, несомненно, является сущностью. Однако глиняный человек, чья связь с Духом физически оборвана, – это отражение сокровенной сущности Иблиса в нашем мире.
Сокровенная сущность Иблиса выражена в его отказе поклониться Адаму, в его неведении Духа. Таким образом, труп человека представляет собой икону Великого Существа здесь, внизу. Это не метафора, ибо ощущение непроизвольно возникающего ужаса в присутствии мертвеца никак не мотивировано рациональной связью суждений и присутствует спонтанно у людей, далёких от мистики.
3
Выше мы говорили о двух аспектах Великого Существа, использовав для их обозначения (за неимением лучшего выбора) имена из зороастрийской традиции: Ормузд и Ариман. Ормузд – это «человек света», Ариман – его противоположность, «человек тьмы», или, можно сказать, своего рода «античеловек». Кстати, именно концепция «античеловека» лежит в основе народных представлений о чёрте.
Труп связан с этим «теневым человеком», поскольку световое, «олимпийское», измерение Великого Существ а так или иначе предполагает «жизнь». Вообще «жизнь» в глобальном смысле есть нечто, противостоящее Духу, – то, что заменяет Дух для Великого Существа, то, что составляет внутреннее «дыхание» (анти-Дух) Бытия.
«Жизнь» есть противоположность инерции смертной и тленной глины. В глине – тщета, тупик. В «жизни» – надежда, благо, добро, всё то, во что не просто верят, а хотят верить «глиняные люди». Если же подойти к категории «жизни» под другим углом, то это не что иное, как известный многим мистикам – не только в дискурсе, но и в опыте – «ток благодати». Но даже в самых высоких, «небесных» истончениях субстанция всё равно остаётся собой – не-Духом.
Однако самое важное, что следует вынести из этого хода рассуждений – это концепция власти, принадлежащей Иблису (принадлежащей с дозволения Всевышнего). Власть в сфере Бытия основана именно на «благодати», то есть способности менять метафизическую плотность субстанции, делать, по выражению алхимика Франциска Меркурия ван Гельмонта, «материю духовной, а дух материальным». Понятно, что речь здесь идёт не об истинном Святом Духе, а о «духе естественном», который сводится просто к «агрегатному» состоянию бытия.
Всё вышесказанное позволяет понять, что труп принадлежит наиболее костному, инерционному аспекту проявления, причём до такой степени, что «вырывается» из общего ряда натуральных феноменов, становится чем-то особым, действительно иконой. Это «антисакральность», или «чёрная сакральность», которая превращается в символ, в идеальную «точку сборки», в силу того, что это запредельная негация даже внутри негативного царства чистого Бытия. (Подчеркнём при этом, что ни о каком «небытии» здесь говорить не приходится: состояние возможности не быть, как мы неоднократно подчёркивали, входит в состав интегральной онтологии).
Опираясь на этот ход мысли, нам придётся снова вернуться к фундаментальному различению между «смертью» и «гибелью». Это различение является безусловно принципиальным. Смерть есть уход сознания в свой источник, возвращение капли в океан, видимого блика – в невидимое и всеобщее царство излучения. Гибель есть просто реализация всегда присущей любому феномену возможности не быть. Она в символическом плане тесно связана с экзистенциальным опытом старения, износа, ветшания и т. п.
В «метафизической» судьбе человека – двойственность и непредопределённость…
Дух добавлен Творцом в глиняную куклу Адама. Творец требует от Иблиса поклониться не самому Адаму как глиняному существу, а частице Духа, которая неведомым для Иблиса образом была внесена в сердце первого пророка.
Собственно, из самой двойственности, нестабильности человеческой природы рождается тема воскресения в чёрном сатанинском ключе.
4
Гибель индивидуального человеческого существа является центральным фактом его существования, вокруг которого вращается всё. Какую бы сферу обыденной жизни мы не взяли – будь то семья, экономическая деятельность, эмоциональная сфера отношений и тому подобное – всё это строится на конечности существования индивидуума, на факте его обречённости на исчезновение. Это фундаментальная истина настолько безусловна, что весь экзистенциальный строй обычного современного человека нацелен на вытеснение идеи гибели, личного конца из действующей матрицы.
В предыдущие эпохи, когда общество в своих самых широких кругах было подчинено религиозной идее, такого рода вытеснение происходило иным путём. Жреческое язычество разрабатывало и несло в массы ложное представление о загробном существовании, которое аннулировало реальное представление о финальности бытия. Этот квазирелигионый подход стал доминирующим и безальтернативным между XIV и XVI веками на Западе. До этого идея «вечной жизни души», автоматически дарованной каждому умершему, была присуща народным представлениям, но впоследствии стала фактически официальной доктриной Церкви.
Однако с наступлением эры профанизма – торжества либерального понимания ценности индивидуального существования «единственный раз в единственном мире» – возник принципиально иной институт, который превратился в своего рода второе ложное «сознание», куда вытеснилась идея физического конца. Этим институтом стало государство – то самое государство паразитического деструктивного типа, о котором мы говорили выше. Государство превратилось не только в хранителя уходящей жизни, но и в компенсационный механизм, якобы обеспечивающий личную «неуничтожимость» на вполне рациональном уровне.
Вера профанов в то, что государство есть установление, компенсирующее физический конец личности, в огромной степени отвечает за покорность масс этому Левиафану или, говоря языком ислама, тагуту. Речь идет прежде всего о том, что правящая бюрократия со своим протокольно-церемониальным аппаратом присваивает себе функцию всемирно-исторической памяти. Государство делает людей культурными и историческими героями, оно ставит им памятники, хоронит и надзирает за местами захоронений, поддерживает институт воспроизводства поколений. Короче, вся сфера жизни, связанная с болью, роком, ущербом, берётся государством под свой контроль, который является своеобразной анестезией для коллективного мировосприятия.
При этом неважно, в какой степени в том или ином конкретном социальном пространстве превалируют официоз или же, наоборот, частное дело. Суть не меняется: государство-паразит является хозяином конца каждого индивидуума. Стало быть, оно осуществляет узурпацию и эксплуатацию самого важного, самого центрального аспекта персонального существования, становится господином «юдоли».
5
Коль скоро каждое физическое тело, при жизни причастное к сфере сознания, через язык становится «иконой» Иблиса, трупом, то необходимо существование некой коллективной манифестации этой «иконы». Идолократия, как показано выше, тесно связана с отчуждением финальности человеческого существа от него самого. Это гораздо важнее, чем отчуждение продуктов труда или отчуждение сферы человеческих отношений прежде всего потому, что только в собственном конце человек вполне становится самим собой, обретает свою идентичность.
Пока он жив, он делит все стороны своего существования с другими людьми. Он видит такое же голубое небо, как и другие, он испытывает такой же оргазм, такие же эмоции, когда становится отцом, – и все это не его! Всё это принадлежит матрице, внутри которой он ничем не отличается от себе подобных.
Однако умирает он в одиночку. Нельзя умереть за другого или передать свою смерть партнёру. Поэтому в момент конца матрица теряет силу, и человек становится самим собой в самом глубоком метафизическом смысле слова.
Однако и здесь государство нашло лазейку для того, чтобы попытаться похитить эту последнюю подлинность у обречённых. Оно становится «коллективным трупом», мертвечиной, лишённой духа, – так же, как оставленная жизнью глина становится указанием на подлинную суть бытия. Ложь и гибель. Но государство не было бы государством, если бы оно не шло в своей лжи до конца, обещая воскресение от своего имени.
На рациональном уровне речь, конечно, не идёт открыто о физическом воскресении – как в циклических культах древних скифов или египтян. Однако государство работает с важнейшим ресурсом, извлекаемым из людей, – их жизненным временем.
Было бы наивно думать, что проблема длительности индивидуальной жизни исчезает вместе с концом этой самой длительности. Жизненное время превращается в капитал, который открыт всем манипуляциям и превращениям, – начиная прежде всего с постоянной переоценки своей стоимости. Конечно же, государство и здесь выступает как паразит-разрушитель, поскольку оно не может сделать или организовать ничего само. Оно может только украсть или присвоить иным способом. Государство – это единственное «бизнес-сообщество», которое постоянно показывает убыток в конце делового года. Ведь оно с определённой исторической эпохи печатает деньги (отняв эту функцию у жрецов) – а деньги, в конечном счёте, всегда только дешевеют.
6
Одной из интереснейших проблем является сфера отношений между такими на первый взгляд разными реальностями, как деньги и язык. Деньги – это сфера чистого количества, понятого в элементарном информационном смысле. Длительность превращается в это чистое количество, которое неуловимо для описания, потому что чистое количество лишено всякого содержания, отношения к чему бы то ни было за рамками себя.
В определенном смысле можно считать, что деньги – это в большей степени количество, нежели просто числа. Одна и та же валютная единица имеет разное количественное содержание в зависимости от географического места или отношений с другими валютными единицами. Поэтому при глубинном исследовании сути денежной единицы она тает и исчезает на глазах, превращается в «пшик». Разумеется, как инструмент купли-продажи валютная единица выполняет свою функцию. Но даже и это является переменным фактором, не поддающимся логике и рационализации. В этом смысле деньги представляют собой единственный инструмент описания того, что не описано: тёмных зон Мирового Зеркала, которые не покрыты понятийной системой, не выражены в элементах языка. Эти тёмные зоны представляют собой аналог бессознательного в Великом Существе. Но поскольку Великое Существо не имеет подлинного сознания, эти неописанные зоны представляют собой просто ступени переходов между разными уровнями отражений в Мировом Зеркале.
Вероятно, именно к этой неуловимой сфере «уровневых скачков» относятся перепады между различными видами существ, представляющими собой мутации внутри одного и того же архетипа. Вот почему палеонтологи могут сколько угодно искать промежуточные звенья между лошадьми и тапирами в якобы существующей эволюционной цепи. К этой же сфере, вероятно, относится и известный парадокс в квантовой механике: частица, находящаяся одновременно внутри и снаружи. Эта «неописываемая» неопределённость описывает всё, и приведённые примеры являются ничтожно малой «вершиной айсберга».
Тёмные зоны, о которых мы говорим, уместно назвать «гипнополями» – полями сна. Важное здесь то, что если это – условное бессознательное «светового человека», то одновременно это условное сознание его теневого аналога. Как ни парадоксально, именно деньги, образующие бессистемную игру чистого количества, броуновское движение, в котором принцип неопределённости выражен наиболее близким обыденному опыту образом, могут быть средством приближения, а возможно, даже и своеобразной картой для путешествий по этим гипнополям.
Конечно, этот подход крайне опасен для человеческого фактора. Прежде всего потому, что погружение в чистое количество разрушает язык, а стало быть, и ту закладку человеческого сознания, которая ещё по инерции сохраняется в современной цивилизации.
7
Деньги в современном смысле слова (как функция) – это прежде всего долговая расписка. То, что еще недавно они признавались таковыми, прямо свидетельствует о паразитически убыточном характере государства, существующего в долг у общества. Понятно, что если бы в деньгах не содержалось ничего, кроме совершенно лживого обещания заплатить некие долги, финансовая история человечества завершилась бы в течение пары поколений. Следовательно, у денег должен быть некий компенсаторный полюс, который берёт на себя все издержки. Этим полюсом является золото. Традиция говорит нам, что золото – это инфернальный контрапункт Солнца, высшего для нашего «ближнего мира» источника энергии, прямого изображения «светового, олимпийского человека». Солнце есть персона, или личина, Ормузда-Иблиса. Золото – это его перевёрнутая аналогия внизу. Оно тесно связана с тем, что древние египтяне называли «ка», а мусульмане считают «шайтаном, растворённым в крови каждого человека». Именно этот «шайтан» или «двойник, растворённый в крови», есть «тонкое тело»[19], которое связывает «волеизъявление» более высоких уровней психики с материальным телом из живых костей. После гибели индивидуума «шайтан» остаётся «бесхозным», и ему надо сесть на какую-то опору. У Традиции такой опорой служила мумия, назначение которой состояло в том, чтобы сохранять «тонкое тело», двойника, до момента воскресения. У греков и римлян – учеников египетских жрецов – вместо мумий использовались мраморные статуи. Именно этой цели служат современные памятники, создание и расстановка которых представляет одну из важнейших функций государства.
11. Мышление как практическая реализация счастья
1
Мышление представляет собой практическую, «оперативную» сторону духовной деятельности. Точнее, это и есть сам Дух в его практическом оперативном раскрытии.
Следует чётко различать мышление как процесс и Мысль как принцип. Последняя относится только к Всевышнему: Мысль есть провиденциальный Замысел Творца, который наделяет смыслом и целью всё творимое. Мысль, принадлежащая Аллаху, имеет в себе много аспектов и много направлений. В частности, она содержит в себе сюжет, то есть концепцию, согласно которой должно реализовываться творение.
Для того чтобы эта реализация достигла своих целей, нужно, чтобы участники сюжета хотя бы в какой-то степени понимали и отражали в своём сознании определённые аспекты Божественного Замысла. Активное участие в оперативном самораскрытии Духа есть составная часть предназначения творения – именно поэтому человек именуется «наместником», халифой. Указанием на то, что Всевышний требует от человека некоего понимания своего Замысла служит аят, где Творец говорит о том, что Он «ведёт к Своему свету кого пожелает…» (Коран, 24:35).
2
К сожалению, значительная часть исламской Уммы игнорирует прямые указания Аллаха относительно специфической роли и назначения мышления. На протяжении многих веков алимы воспитывают Умму в противопоставлении друг другу мышления и веры. С их точки зрения мышление не представляет собой ничего, кроме бесполезной игры с субъективными мнениями, которые не имеют отношения к реальности и, хуже того, могут нанести ущерб безоговорочной вере – иману.
На чём строится такой антиинтеллектуализм, типичный для постмонгольской эпохи мусульманской истории? В определённый период истории произошла ментальная инфантилизация мирового мусульманского сообщества. Возникло явление, которое мы обозначаем как интеллектуальный «патернализм»…[20]
12. Скрижаль
1
В кораническом Откровении есть понятие «Хранимая Скрижаль» – Лаух аль-Махфуз. Это понятие, как в фокусе, собирает в себе несколько интеллектуальных линий. Во-первых, Хранимая Скрижаль указывает на предопределение. Важно понять, что предопределение не имеет ничего общего с детерминизмом. Лучшим сравнением в данном случае будет театральная пьеса, точнее, её текст, который служит основой возобновляемой постановки. Режиссёр ставит пьесу согласно драматическому тексту, но это не значит, что такая постановка ему даётся.
Прежде всего, что такое Скрижаль как сюжет? Это Замысел Всевышнего относительно того, что должно произойти с Бытием. Здесь мы встречаемся с двумя аспектами утверждения. Сам «драматический текст» представляет собой то, что мы называем «правдой». Правда – это этическая категория. Это то, что должно быть, должно состояться. Что же касается бытия, то оно являет собой сторону истины, то есть того, что есть на самом деле. Истина не является этической категорией. Это простое соответствие описанию реальности. В истине всегда содержится ошибка. С точки зрения правды эта ошибка рано или поздно должна быть преодолена.
Однако до тех пор, пока эта ошибка не преодолена, правда будет оставаться в «виртуальном» измерении. Она не сможет стать подлинным описанием реальности. Поэтому реальность будет раз за разом возвращаться к «драматическому тексту», повторяясь в циклах. Сюжет же при этом будет оставаться неизменным.
Именно неизменность и составляет то, что называется Хранимой Скрижалью. Она не может быть изменена ни в одном знаке, ни в одном нюансе. Это Священный Замысел, решение которого раскрывает и определяет подлинную цель Всевышнего, закрытую для тварного существования.
2
Итак, существом циклически повторяющегося сюжета является Мысль (Божественный Провиденциальный Замысел относительно сущего). Каким-то своим аспектом этот Замысел должен быть доступен участникам его реализации: «актёры» должны быть хотя бы отчасти знакомы с драматической концепцией, которую они реализуют на сцене. В противном случае шансы на успех, и без того крайне слабые, становятся совершенно нулевыми. Именно поэтому участники бытийной постановки (онтологического сюжета) наделены мышлением как некоторым отблеском чистой Мысли. Мышление представляет собой подвижный динамический аспект Мысли, в котором Мысль проявляется как в зеркале.
Главной задачей действующих на сцене лиц является уточнение и расширение этого отражения Замысла в мышлении. В действительности такая задача есть не что иное, как «проникновение» в Мысль Всевышнего. Разумеется, речь идёт не о чём другом, как о реализации веры (имана), то есть о мобилизации и концентрации интеллектуальной воли. Это единственный метод приближения к познанию Провиденциального Замысла.
3
Развивая сравнение Скрижали как сюжетного Замысла с классическим драматическим текстом, следует указать на то, что Скрижаль в своей неизменности содержит в себе аспект «книги живых». Эта «книга живых» представляет собой список действующих лиц, которым суждено играть роль раскрытия сюжета. Они-то и являются вечно живыми, повторяющимися из цикла в цикл, – подобно тому как действующие лица неизменно повторяются в одной и той же пьесе от постановки к постановке. Разные люди приходят и участвуют в кастинге на ту или иную конкретную роль. Как правило, они проваливаются, либо их роль дискредитирована слабым участием партнёров. К этим конкретным физическим лицам «книга живых» не имеет отношения. «Бессмертными» в буквальном смысле слова являются только ролевые статусы фигурантов, вписанных во вселенский сценарий. Поэтому одна из наиболее притягательных задач, стоящих перед физическим лицом, которому удаётся пробовать себя на конкретную роль (миссию) – это слияние своей личной субъективности с «бессмертным вечным аспектом» ролевой функции. Иными словами, превращение безвестного и случайного актёра в подлинного короля Лира или Гамлета – вот сверхзадача, которая равно касается и беспокоит и отдельных индивидуумов, и человечество в целом как «макротруппу», призванную к исполнению драматического замысла. Эти постановки будут осуществляться до тех пор, пока одна из них в бесчисленном множестве не преуспеет.
4
Суть Скрижали, которая находится под прямой защитой Всевышнего, – это адамическое наследие. Скрижаль является таковой в силу того, что она основана на языке, выражена в языке, а язык создан Аллахом для Адама (мир ему) и через него – для всего человечества. Без метаязыка, объемлющего все дозволенные Адаму объекты-концепты, Скрижаль невозможна. Таким образом, главным в Скрижали является не сообщаемое Адамом человечеству, а наоборот, несообщаемое, которое ложится в охраняемую защищённую основу. Несообщаемая часть Скрижали является постоянным источником вечно обновляющегося Откровения. Поэтому Скрижаль делится на два чётко разделённых аспекта: тварная часть, которая основана на языке, – а язык есть не что иное, как активное проявление процесса творения. В этой части реализуется всё, что возможно в «феноменологическо-бытийной» сфере. Другим же аспектом Скрижали является сокрытая часть, которая описывает невозможное. Для невозможного не существует, соответственно, языка и указаний на конкретные феноменологические объекты.
Невозможное может описываться только молчанием. Коран является последним Откровением, который объединяет в единстве оба этих аспекта. Именно поэтому подчёркивается несотворённость Корана: он включает в себя невозможное, которое лежит в сфере несотворённого. Именно эта сфера является мессианской ношей (бременем) для плеч Адама и всей пророческой цепи, изошедшей из его лона.
Вот почему Адам (мир ему), как человек по существу, называется наместником Аллаха на земле: перед ним стоит задача реализации невозможного. А центром этого невозможного является состояние абсолютного зла как превосходства перед любым величием. Истинная природа Всевышнего превосходит сам принцип Величия как такового и поэтому не является утверждением. Это превосходство, скорее, можно обозначить как предмет лишённости, нищеты. Превосходство над Величием – это то, что не может быть обладаемо, это то, что является объектом «необладания». Это и есть чистое и абсолютное Зло, которое тем не менее лишено всякой этической оценки. Чтобы преодолеть это Зло, трансцендентная природа Субъекта делает шаг в глубину невозможного, в Бездну. Когда само отсутствие, предмет «нищеты» внезапно трансформируется в абсолютное утверждение и Мысль Всевышнего завершается в своей истинной природе, становится прозрачной для самой себя. Тогда Скрижаль становится тождественной Святому Духу, – иными словами, превращается в чистое и до конца реализованное сознание Творца, Трансцендентного Субъекта.
13. Бытие как солярный свет
1
Следует понять, что Скрижаль, существующая на основе языка, созданного для Адама (мир ему) и открытого ему, не имеет отношения к Бытию. Это контент Мысли, по отношению к которой Бытие есть отпадение в «смертную тень», в слабость и забвение. Сущность Бытия состоит в бесконечно повторяющемся отражении, которое мечется среди бесчисленных зеркал миров. Концентрация всех отражений образует всеединство Великого существа, основанного на пяти началах возможного.
Бытийный свет, противоположный Скрижали, выходит именно из природы отражения. Природы чистого отражения. Чем больше состояний Бытия задействовано в гирлянде зеркал, тем сильнее концентрация света. Этот свет вторичен. Он исходит из тьмы, чтобы рассеиваться, иррадиировать в эту тьму. Бытийный свет носит жертвенный характер. Поэтому его пиком, его центральным средоточием является солярное существо – «непобедимый Бог-Солнце». Ормузд, Аполлон. Это солнечный ряд олимпийских существ – как маски Великого Существа, которые изливают тепло и благодать на отчуждённый мир смертного мрака. В этом заключается их жертвенное служение. Именно поэтому «солнечный», верхний, эшелон Бытия столь притягателен для субстанции, которая всегда сопряжена с гибелью и разложением.
Бытие антидуховно. При этом свойства солярного излучения – тепло и благодать, останавливающие гибель, – несут в себе грани утвердительности. Бытие вообще пародирует утверждение, напоминает о нём благодаря тому, что разрозненное множество трансформируется в Бытии в единую природу. Поэтому «феноменологический этаж» Бытия воспринимает верхний план Великого Существа как добро, или «Верховное благо». Отсюда логически следует, что добро в принципе антидуховно. Единственный путь к постижению трансцендентной природы Субъекта есть зло. Это постижение происходит в момент преодоления зла, перешагивания через зло. Для этого необходимо, чтобы искра Святого Духа, то есть частица Божественного присутствия, преодолела безграничный потенциал солярных рефлексий (солнечных отражений), которые составляют единое Бытие.
2
Следует также ясно понять, что Бытие пародирует мысль, будучи в буквальном смысле слова антимыслью. Поэтому суммарно Бытие в интеллектуальном плане образует Идею. Идея по контенту – это антимысль. Она механистична и строится на взаимном слиянии и интеррефлексии конечных позиций. Конечное и возможное – это синонимы. Когда конечное начинает дробиться и множиться, образуя целостность, рождающуюся из множества, это конечное становится идеей. Идея построена на безусловном тождестве самой себе. Мысль же есть постоянно открытое нетождество, живая жизнь Святого Духа, который стремится перейти от всеподавляющего «Это» к невозможному «Тому». Мысль основана на порыве заменить Всё абсолютной альтернативой. В этой альтернативе не должно быть ни следа, ни подозрения о первичной позиции – о том, что мы называем «Всё». Проблема в том, что сам принцип альтернативности уже связывает воедино Это и То, Всё и Невозможное. А такая связь упраздняет сущность Трансцендентного, убивает в зародыше сам принцип того, что Трансцендентное становится утверждением. Поэтому живая Мысль Всевышнего, обнаружив тщету невозможного, его бессилие как трансцендентного перехода, идёт к смерти, в данном случае – к своей абсолютной смерти в Духе. Именно это выдвижение мысли в смерть и есть то чистое зло. Всевышний ставит перед Собой задачу преодоления этого зла: это и есть Его последняя тайна Замысла – тайна, прописанная в Скрижали.
Центральным пунктом Откровения оказывается постоянное указание на нетождество Творца и сущего, на безусловное отсутствие аналогий и подобий. Поэтому солярный свет, рождающийся из апофатического мрака конечной точки, – это то, от чего отталкивается Мысль, отрицающая аналогию и подобие. Мысль Всевышнего как раз не подобна принципу повтора, солнечного отражения и самой апофатики. Она и не может быть подобной в силу своей внутренней неумолимой логики. Здесь как раз обретается корень невозможного, который предшествует всякой возможности.