И, как правило, в этой среде дети или внуки не удерживают социальной позиции родителей. Дед или прадед был представителем сельской буржуазии, сын получил в городе образование, стал крупным инженером или ученым, выходцем из этого пространства, а внуки уже могут быть люмпенами. В целом есть некий низ, и кто попал туда, уже не выходит: это мировое гетто. Это Гарлем, белый или черный, – Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро или Москва.
Это вечный полюс отчуждения, инфернальный низ, куда никто не стремится попасть. Между самым низом, где нет надежды, и тем, где есть «броуновское движение», есть «мембрана». Это низовые криминальные структуры, которые контролируют этот энергетический низ и взаимодействуют с корпоративной бюрократией – с силовиками, с правительством, со спецслужбами. Но при этом они оказывают какое-то давление на это «броуновское движение», которое ближе к экватору, над ними.
В действительности криминальные структуры в сегодняшнем мире играют огромную роль. Они являются теневой стороной института. Этот институт, хоть и нелегитимный, он работает: расправы, идущие по судебно-правовой линии, осуществляются не против криминальной линии, а против тех, кто нарушил кодексы этих криминальных структур, а также против обычных представителей «молчаливого большинства», которых загребают и метут в общей системе расправ.
До тех пор, пока у «молчаливого большинства» есть надежда пересечь радиальную линию и подняться в middle-класс, с ним говорить бесполезно: оно воспринимает только либеральные «приманки». Как только у него меняется вектор, оно начинает падать вниз, радикализируется, но по-настоящему оно звереет и может все разнести, когда пересечет эту черту, «мембрану», где криминал отделяет низ от законопослушных.
Здесь эти люди выходят в чистую экзистенцию, и у субкриминала появляется политическое измерение. Криминал для того и нужен, чтобы страховать от политики низы. Он отсекает низы – тех, у кого нет надежды, обездоленных, – от политического понимания ситуации, от политической воли.
Что касается «столкновения цивилизаций»… Видите ли, у цивилизаций одни и те же «боссы». А «столкнуться» с цивилизацией может только подлинный монотеизм – в варианте моисеевом, или авраамовом, или иисусовом, или в мухаммедовом варианте. Подлинный монотеизм – это не цивилизация, это «партия Бога». А цивилизация – это фараон, кесарь и китайский император, которые встречаются за кулисами и пьют чай вместе.
К какому клубу относятся идеалы ваххабизма?
Они радикалы, но нужно тут учесть одно: дело в том, что радикальное сознание находится в состоянии освоения своего подлинного дискурса и еще не смотрит в зеркало, узнавая самое себя, оно пользуется еще заемными элементами. Радикалы были всегда. Но радикальное сознание в XVIII–XIX веках во многом определялось чуждым ему, но хорошо ему проданным дискурсом либералов.
Например, Маркс – это либерал, но он выглядит как радикал и очень многих радикалов вовлек в свой фарватер, потому что в его действительности были элементы, которые позволяли обмануться.
Я говорил об ошибке, которая должна быть преодолена, – эта тема в «имитационно-сниженном» плане тоже у Маркса кое-где просвечивает. Для того чтобы апеллировать к радикалам, он перевернул Гегеля – явного традиционалиста. Ленин, который стал марксистом, – это радикал, и сам марксизм он воспринял очень условно и в кавычках. Чистый радикализм, который говорил на своем языке, был у гуситов, у катаров, у адамитов, но между ними и нашим временем пролегла большая цезура.
Маркс ведь не зря сказал, что раньше люди выражали политические и социальные задачи языком религии, а наша задача выражать их языком рациональным («базис – надстройка»), лишить их «религиозных одежд», поставить с головы на ноги. Он на самом деле хотел подгрести все это под себя, под свое либеральное видение действительности. А религиозные секты были вполне радикальны.
Но «ваххабиты» не говорят сегодня на чисто радикальном языке в силу того, что они во многом пользуются источниками, связанными с не соответствующими нашему времени условиями, – это Ибн-Таймийа, скажем, и другие авторы. Они работали спустя столетия после прихода Откровения. Я хочу сказать, что само Откровение – Коран – и сознание Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, являются абсолютно современным, радикальным, супермодернистическим сознанием. А это не было понято уже через 200 лет после них.
Я считаю, что мы находимся, во-первых, в условиях кризиса той цивилизации, которая сформировалась после 1945 года, – то есть либеральной цивилизации, которая вывела за кулисы всех остальных, оттеснила и твердо воцарилась. Сегодня она переживает эпоху полной растерянности, банкротства и арьергардных боев, потому что либералы – паразитическая публика, они паразитируют и имитируют. И когда они окончательно захватывают всюду авансцену, то не остается ничего, что можно имитировать, и съедено все, на чем можно было паразитировать. И тогда они начинают метаться.
Пример – рейганизм. Либерал, который увидел, что все ресурсы для того, чтобы снимать пенки с работающего общества, уже исчерпаны, то есть общество плохо работает и теперь надо притормаживать и снимать пенки с процесса торможения: торможение же тоже тепло выделяет. Поэтому сворачивание социальных программ, ликвидация пенсий и бесплатного образования – это все либеральные акции справа, которые носят «тормозящий» характер. Можно снять пенки на восходящем этапе, когда идет резкая модернизация, промышленная революция, мобилизация широких слоев, которые по медвежьим углам сидели и теперь вливаются в города, – можно с этого снимать, а можно и с торможения. Но это недолговечно. Наверное, единственным выходом для них остается попытка сделать дестабилизацию всеобщей, чтобы продлить себя в качестве арбитров и манипуляторов.
Григорий Палама в свое время сформулировал учение о человеке как «сотворце Бога». Есть ли в исламе идеи о незавершенном творении, или мир завершен?
Он не может быть завершен, потому что там вообще такой вопрос изначально не ставится. Когда Аллах хочет, чтобы какая-то вещь была, он говорит ей «Будь!», и она бывает. Иными словами, существует абсолютная свобода.
Есть такой автор, который считается политическим и радикальным, – Саид Кутб. Это признанный политический современный мыслитель, но его казнил Абдель Насер, придя с его помощью к власти. Вот у него есть серьезные ошибки – как у тех мусульман, которые теологией занимаются как второй темой (политикой – первой, а теологией – второй). Он говорит то, что фундаментально расходится с исламом, – что неизменность законов созданного мира доказывает мудрость и величие Всевышнего, который эти законы создал. Это абсолютно не исламский тезис, который Саид Кутб вынес из багажа европейских просветителей, рационалистов XVIII века, которые еще не порвали с деистическими идеями.
Всевышний является Провиденциальной Мыслью, вернее, проявляется по отношению к творению как Провиденциальная Мысль, которая непрерывно уточняет, обновляет и переформатирует, поскольку идет постоянное сопротивление субстанции. Субстанция – глина – сопротивляется, скульптор постоянно переделывает, лепит новые куски, – и это идет непрерывно.
В данном случае можно говорить о «незавершенности творения», но я хотел бы уточнить, что неправильно подходить к этому с такими терминами, как «завершенность» или «незавершенность», потому что завершенность конца этого творения – это когда эсхатологически закрывается Ветхое бытие и начинаются Новая земля и Новое небо через Воскресение, через Суд. О каком завершении можно говорить? А что касается человека как «соработника» («Не раб божий, а соработник!» – как говорил Николай Бердяев) Паламы, то с точки зрения ислама это абсолютная ересь, потому что это предание «сотоварищей» Богу, – самое худшее преступление, ширк, форма политеизма. Конечно, человек является инструментом Провиденциального Замысла, но ни в коем случае не его участником. Выбор есть: он может быть плохим «инструментом» или хорошим.
На кажется ли Вам, что эта апория – возможно, «перст, указующий на луну»?
Дело в том, что наше восприятие – это безусловное sine qua non[22], без чего все остальное не существует. Восприятие является отправной точкой и единственным критерием. Можно сказать, что все, что здесь говорилось, – это идеалистическая иллюзия, образованная неправильным пониманием развития экономических сил и экономических отношений. Но и ваше высказывание, и высказывания в марксистском ключе повисают, потому что оба эти высказывания сделаны из клетки вашего сознания. Другой точки отсчета нет.
А для этого сознания бесконечность как данность является императивом. Это не категория в том смысле, что это не номиналистский феномен. Категории разработал и запустил Аристотель, он был номиналистом. Бесконечность – не феномен. Феномены мы можем классифицировать, – классифицируя, мы определяем, что является предикатом, что является подлежащим. Бесконечность не феноменологическая вещь, это предшествующее всему необусловленное целое, которое задано для вашего восприятия как некий фундаментальный экран, без чего ничего нет. Но бесконечность при этом не может допустить и вас, поскольку она по своей природе неделимое целое. Здесь самая главная проблема. Но если вы будете ее сводить в феноменологию, в категории, в иллюзии и так далее, – тем самым вы просто уйдете в сторону от этой проблемы. Другие противостояния не столь фундаментальны заведомо.
Является ли пробуждение свободной воли заданием радикального клуба?
Воля – да, но только не «свободная», потому что с точки зрения радикального клуба воля и вера – это одно и то же. То есть в акте веры вы проявляете волю позиционировать то, во что вы верите.