Бесконечность ощущает ли себя как тотальность, и знает ли она о своей конечности?
Бесконечность есть чистое отрицание. Дело в том, что все те состояния, о которых мы говорим в данном случае, – «невозможное как отрицаемое», «бесконечность как отрицающее» и «Бытие как возникающее из несамодостаточности бесконечного», – это всё на самом деле последовательное состояние сокрытия главного – изначальной Мысли Всевышнего.
Если изначальная Мысль является мыслью, имеющей своим предметом то, что не может быть равно самому себе, то первый же шаг внутри этой Мысли есть её сокрытие в состояние невозможного. То есть состояние невозможного есть определение того, о чём эта Мысль. Допустим, мы говорим не то, о чём эта Мысль, а мы говорим: эта мысль о том и такова, что она невозможна. Невозможность есть характеристика этой Мысли. Но это первое сокрытие.
Но поскольку сама по себе невозможность тоже такова, что она не может быть равна себе и предъявлена как таковая, то она скрывается в том, что она есть то, что отрицаемо, то, что подлежит отрицанию «при любой погоде», это абсолютно отрицаемое, это то, что не может быть (невозможное) и оно отрицаемо. И дальше это отрицаемое скрывается в том, что отрицает, – отрицающее. Отрицающее – это та форма занавеси (практически на поверхности, близко к зрителю), которую оправдывает и мотивирует то, что отрицаемого нет. Отрицаемое скрыто в отрицающем. Это отрицающее имеет характер апофатического бесконечного, которое ничтожит любую определённость: всё, кроме себя. При этом скрывается то подлинное отрицаемое. Она как бы отрицает всё, имея в виду отрицаемое главное – невозможность. Но отрицает она всё. И поэтому, будучи не самодостаточной, поскольку бесконечность, как коса эксплозивная, отрицает всё, не имея собственного содержания, – то благодаря тому, что она не самодостаточна, возникает конечное, которое тут же ничтожится. Прорастают грибы конечного, которые тут же этой косой ничтожатся. Но это конечное, в «соборном» таком, межзеркальном плане, даёт в эффекте интегрированное, комплексное Бытие. То есть бесконечное отражение конечного в зеркалах создаёт эффект громадного присутствия, светового манифестированного присутствия. Но в это световое манифестированное присутствие включена и возможность отсутствия любого из конкретных феноменов.
Более того, главным треугольником являются именно негативные возможности, то есть возможность конкретному не быть, возможность альтернативному не быть и возможность ничему не быть. Это треугольник, который является фундаментальным. А вот возможность чему-то конкретному быть и возможность чему-то альтернативному быть – они проявляются только в зеркалах.
Я долго думал по поводу того, что же то конкретное, возможность чего здесь утверждается? То есть прежде того, чтобы была возможность чему-то конкретному не быть, должна быть возможность конкретному быть. А что это конкретное? Еще ничего нет конкретного, то есть нет ничего, что было бы описано уже в последующем возникшем мире, в последующем возникшем Бытии. Ну а возможность чего конкретного? И я пришел к выводу, что единственная возможность конкретного – это возможность точки. Это единственная конкретная уникальность, идентичность, которая предшествует всякой расшифровке. То есть точка как ограничение любого протяжения – это та первая конкретность, которая предшествует всякому дискурсу и всякому раскрытию определённости об этом. И более того, точка сразу предполагает ещё и альтернативность себе в виде неограниченного количества точек.
Интересно, каким образом возникает зеркальное пространство мира, то есть пространство временного континуума? Это некая потенция отражения, которой показывают точку. Пустое зеркало, которому показывают точку, и эта точка, отражаясь в этом пустом зеркале, тут же мультиплицируется как бесконечное количество точек, которые составляют, собственно говоря, субстанциональную протяженность. Причем, минимальная насыщенность точками, когда это пространство разрежено, – это полюс энергетического максимума. И когда она сгущена до уровня «чёрной дыры» – это полюс вещественного максимума. Между энергетическим и вещественным максимумами идёт процесс временной энтропии, то есть перехода энергии в вещество, но со взрывами и частично возвратами назад.
Самое интересное, что движение во времени назад происходит, даже когда мы сжигаем берёзовое полено. Это есть не что иное, как «машина времени». Берёшь березовое полено, кидаешь в печку, и в этом данном конкретном месте происходит движение во времени вспять. Потому что вещество, которое возникло из чистой энергии (из солнечного света превратилось в древесину) опять превращается в энергию. Собственно говоря, движение времени – это есть движение от энергии к веществу и назад.
Просто нужно не забывать, что движение во времени и движение в событийном сюжетном ряду ничего общего между собой не имеют. То есть эти все истории, допустим, Рея Брэдбери, Азимова, феномен «крыла бабочки», машина времени, которая переносит нас в какую-то ситуацию, где вокруг нас лес, динозавры или Иван Грозный убивает своего сына, – это такое инфантильное мышление, которое путает две вещи: событийный ряд (развитие сюжета) и время как физическое движение в клепсидре или в песочных часах. Потому что пьесу можно повторять бесконечное количество раз. Представим себе, что мы заходим с середины. Допустим, мы не знаем какое сегодня число, мы не знаем, на какое по счёту представление мы зашли, и если мы не знаем сюжета, то мы не знаем, в каком месте развития сюжета мы зашли. Это не имеет никакого отношения к движению времени.
Время – это, строго говоря, сочетание двух очень тонких, уникальных, сложно связанных между собой явлений: с одной стороны, время – это движение от абсолютно энергетического максимума к абсолютно энергетическому минимуму, то есть превращение всей энергии в вещество и частично обратно (но в целом, по общей сумме всех процессов, движение от энергии к веществу превышает потенциально сумму обратных переходов); а с другой стороны – финальность человеческой жизни. Потому что если бы человек не был конечен (предположим, что мы живём бесконечно – мы не рождались и не умрём, живём, как такие олимпийские боги), то для нас время бы не существовало как время. А существовала бы длительность, которая была бы пустой длительностью – как числовой ряд. А в числовом ряду никакой разницы между 5 и 5556 нет, абсолютно никакой. То есть был бы числовой ряд, который длится, длится, длится. Это длительность, но не время.
Когда начинается время? Когда мы рождаемся и умираем. И между рождением и смертью существует стук сердца, который является мерой времени. И уже галактики, звезды, вращение Большой медведицы вокруг Полярной звезды, – всё измеряется этими ударами сердца.
Движение от огня к глине, от чистого огня к чистой глине, измеряется ритмом живого сердца конечного существа. Существа, отражённого в этом зеркале, состоящим из различной мощности множеств (множество точек различной мощности: в состоянии «альфа» есть максимум энергии, в состоянии «омега» есть максимум вещества). И в этом отражён человек, который конечен. Это сочетание и даёт эффект, который мы называем время.
Но сюжетность совершенно другая. Сюжетность существует в книге. Она – вне времени. То есть мы читаем «Гамлета», мы читаем его во времени настолько, насколько мы живы, и тратим на это своё время. Но движение сюжета не связано с этим временем. Оно вечно. Оно постоянно воспроизводимо. Эта событийность интеллектуальна, то есть ничем сюжет «Гамлета» или «Дяди Вани» не отличается от чистой мысли, которая просто выражена в законченной форме. А она же – эта мысль – вне времени.
Поэтому то, что мы находимся сейчас, здесь, в этой комнате, – это не связано со временем, это некая ситуация, в которую нельзя войти, даже если сжечь тысячу берёзовых поленьев и совершить в этом участке очень мощное отступление назад, – от вещества назад к выделенной энергии. Но никакого отношения к нам, сидящим здесь, к этой ситуации, на этих подмостках, это не будет иметь.
Никто не понимает, что такое трансцендентное. Потому что все думают, что трансцендентное – это нечто субстанциональное, находящееся за гранью известного. В то время как на самом деле трансцендентное – это то, чего нет. То есть это не альтернатива сущему, потому что альтернатива перекрывается более высокой степенью «надстройки». Есть, допустим, чёрное и белое, а есть нечто, объединяющее чёрное и белое. Тезис, антитезис, синтез. И любая дихотомия этого и иного всё равно будет иметь синтез. Выйти из этого можно только таким образом, что есть это и есть та «внешняя тьма и скрежет зубовный», где всё как всё кончается, где «всё как всё» – его нет.
Получается, «небытие, которого нет» по Пармениду не должно нас интересовать (его нет: «Бытие есть, а небытия нет»). Но получается интересная вещь: «небытие, которого нет» Парменида оказывается внутри «бытия, которое есть» в виде феномена гносеологического свидетельствования. То есть сущее «онтос» и отсутствие, которого нет как отсутствия. Но отсутствие, которого нет как отсутствия, оказывается в центре этого онтоса, и за счёт этого эффекта возникает феномен присутствия Духа, который есть свидетель.
Короче говоря, субъект и объект не являются двумя половинками целого, а есть объект как сфера, которая поглощает всё, и субъект как некое отсутствие, которое внутри этой сферы является нетождеством ей. Поэтому это сразу выводит нас на то, что трансцендентное, с одной стороны, абсолютно негативно по отношению ко