.
Тогда человек делает четвертый ход – огромной силы и глубины, который во многом предрешает цивилизационный путь на тысячелетия. Он говорит, что есть еще нечто в этом процессе исчезновения и возникновения, в этом синтезе становления и ухода, – нечто как некий остаток, который не участвует в этом бурном процессе, который просто остается равным самому себе, – некий остаток, который никому не тождественен, иррационален, но ощущается как то, что всегда есть. Это всегда есть сквозь все. Этот четвертый случай человек тяготеет назвать «Бытием».
На осознанном плане, именно как философ, это сделал впервые Парменид, который сформулировал понятие «бытие» как концепцию и обозначил иррациональность и возможность интуирования того, что такое Бытие, этот неуловимый остаток во всем, который самодостаточен, есть всегда и везде, и понять и почувствовать это можно только в особом состоянии. При этом есть вторая площадка – площадка мысли. Она постоянно жалом или усиком, щупальцем, выбрасываемым из этой антропологической «улитки», зондирует каждую вещь. Каждая вещь получает свою расшифровку: «Это – ель, это – белка, это – цветочки, это – моя жена, это – мои дети» и так далее.
Вопрос: а так ли это? Справедливо ли любое утверждение такого порядка? Любое частное утверждение о том, что «естественно»? В конечном счете наступает кризис этих перманентных утверждений о частном, которые достаются в наследство человеку непонятно откуда и переданы «по традиции». Человек просто изучает язык, находясь в колыбели, от отца и матери, среды, а язык – это и есть такой аппарат мысли, который дает ему готовое определение.
Но этот аппарат мысли работает не в полном сцеплении и не в полном отождествлении с площадкой перцепции, с площадкой опыта. Тогда у некоторых особо «продвинутых персонажей» возникает идея, что эти площадки надо совместить: необходимо совместить опыты мыслей.
Каким образом добиться того, что мысль получает статус истины? Она должна выйти на утверждение, которое неоспоримо, она нуждается в некоем безусловном, неоспоримом утверждении. Мысль должна быть такой, чтобы можно было сказать «это» – и дальше гигантский вопрос.
Что дальше, каково это абсолютное утверждение? Тогда наша антропологическая «улитка» отвечает на это так: абсолютное утверждение должно быть таким, чтобы у этого утверждения не было альтернативы, чтобы его нельзя было опровергнуть альтернативой, инвариантом, нельзя было сказать, что параллельно с этим существует еще что-то, поэтому это утверждение так же условно, как и следующее.
Иными словами, знание должно быть таким, чтобы его невозможно было отвергнуть. Да, знание предполагает возможность все отвергнуть: это ель, а может быть, не ель, а может быть, это эвкалипт, а может быть, ель – это просто фиктивное название, это просто дерево, – люди придумали – а может, и не дерево вовсе, а некая форма жизни. Утверждение должно быть таким, чтобы рядом с ним не возникало параллельного абсолютного утверждения.
Великие умы пробовали подойти к этому вопросу с разных концов. Например, они примеривали идею универсального «всевыведенного из площадки опыта». Интуиция всеприсутствия, которое не выводится с исчезновением прихода вещей. Они примеривали это на какие-то конкретные данности. Например, они говорили: «Все есть вода» или «Все есть огонь». Нет, потому что рядом с водой есть что-то еще, а раз так – утверждение не абсолютно, это не все, и, вообще говоря, получается ерунда.
Тогда явилась мысль, что это все нужно избавить от конкретики, – универсальное «пусто». Универсальное пусто и в конечном счете универсальное абсолютно апофатично и непостижимо, и тогда к нему ничего другого не приставишь.
Когда есть мысль о том, что есть первоединое, у которого нет рядом ничего, что стояло бы до и после и как бы это ограничивало, тогда получается правильная мысль, абсолютное утверждение.
Есть одно «но». Мешает первая площадка – площадка опыта. Есть мыслящее, свидетельствующее Я – куда его девать? Потому что если есть Абсолют, то каким образом я в данный момент могу о нем свидетельствовать? Если я о нем свидетельствую, то я в данный момент не являюсь с ним тождественным: в противном случае никакого свидетельствования не будет. А если я не являюсь ему тождественным, значит, я его ограничиваю, значит оно – не Абсолют.
Трудно себе представить, насколько эта мысль выглядит очевидной на первый взгляд, но трудно себе представить, насколько эта мысль драматична и насколько она является постоянным мотором человеческой истории, человеческого интеллекта и человеческого духа. Потому что все традиционные метафизики учат своих адептов: «Ваше подозрение о том, что вы существуете вне Абсолюта и свидетельствуете о нем, не будучи ему тождественными, – это иллюзия, это впадение в грех невежества, в авидию[31], потому что вы будете слишком далеко от него и просто не понимаете, что вас нет. Точнее, по большому счету, вы есть он».
Иными словами, жрецы всех традиций учат своих последователей, что их самоощущение себя как мыслящих Я в данный момент, которые готовы и способны отразить какую бы то ни было реальность заведомо, – в том числе и реальность абсолютной бесконечности, – их самостоятельное существование есть ложь. Нет этого самостоятельного существования, есть только универсальное и тотальное Всё, которое апофатично, не имеет квалификации, поглощает все и является верховным и последним тождеством.
Правда, чувства, опыт противятся этому. Логика нашептывает каверзные вопросы: а каким же образом все-таки этот Абсолют попускает, чтобы на секунду возникла такая иллюзия? Если она – иллюзия, то в ней какая-то доля правды все-таки есть? Ведь есть же некая комната, где сидим все мы, – я это все ощущаю, но пусть это иллюзия, – но как же Абсолют, самодостаточный и дифференцированный, это попускает?
На это существует очень много умных и сложных ответов, разработок – «сансара» и прочее, – но все они в конечном счете не убеждают, потому что плетью обуха не перешибешь. Вот я, и если я – не Абсолют, то Абсолют не так безграничен, как он на это претендует. Это первый срыв площадки, на которой работает мысль, это катастрофа мысли, которую предлагается заполнить посвятительным изотерическим путем прохождения через очень глубокие системные отречения от того, что здесь и теперь – это здесь и теперь.
Иными словами, возникает деление между непосредственным опытом человека, который родился, и тем результатом, к которому он должен прийти в результате долгого просветительного пути. И возникает принудительная позиция тех, кто этот путь прошел или намерен пройти, по отношению к тем, кто настаивает на очевидности «первичного восприятия», первичной логики, – не опыта в его суровом виде, а «первичной мысли».
А ведь остается еще вторая площадка, которая также проблемна. Что значит четвертый ответ: «Подлинным является тот остаток, который не участвует в становлении и неисчезновении, и он-то и есть подлинное Бытие»? И есть ли Бытие – Абсолют? Можно ли связать тот Абсолют, который претендует на бесконечность, с этим кусочком, с этим остатком, который ни в чем не участвует, перманентно равен себе?
Огромная работа в этом направлении ведется тысячелетиями и составляет содержание классических цивилизаций, – цивилизаций древности, средневековья, современности и практически во всех географических регионах. Эта работа ориентирована на то, чтобы провести знак равенства между тем, что положено как гипостезированное Бытие, то есть выведенное в качестве несводимого ни к чему – ни к становлению, ни к конкретике, – и вот этим «Бытием, равным самому себе». Всегда и везде сделать его тождественным этому абсолютному утверждению, которое должно задаваться мыслью через все логические оговорки и вопреки им. Есть очень много в этом плане ухищрений, но в результате все они сводятся к тому, что Бытие и сознание – должно быть, одно и то же.
В частности, если мы имеем дело с частными утверждениями. Что такое частное утверждение? «Это – ель». Конкретная елка исчезает, но утверждение «ель» не исчезает. «Ель» как идея – неисчезающая идея. Якобы неисчезающая в контексте сиюминутной человеческой программы. Значит, есть идея «ели», а если представить себе, что есть «идея всех идей», то не это ли ответ на вопрос о том, каким образом можно выйти из потока хаоса исчезновения и становления?
«Идея всех идей», она же – Бытие, она же – сознание. Тут мы ступаем как раз на любимое поле платонизма, который формулирует эти крайне обаятельные и привлекавшие многие поколения незаурядных мыслителей ответы. Мы попадаем на заранее накатанную дорогу, когда оказывается, что субъект – это всего лишь негативный оттиск объекта, познание есть совпадение «штампа» и «оттиска», слияние их в экстатическом познании, когда не существует ни объекта, ни субъекта, а есть непосредственное переживание, выходящее за рамки всяких разграничений, которое является безальтернативным знанием.
Тем не менее проходит некоторое время и оказывается, что две эти площадки так и не удалось свести воедино. Две эти площадки продолжают работать по собственным правилам. Приходят новые поколения, которые снова и снова бросают вызов и снова и снова говорят: «Мы не понимаем, что такое Бытие, и мы не понимаем, что такое истина». То есть истина в эпистемологическом смысле, безальтернативное утверждение которой абсолютно справедливо, и Бытие, которое есть то подлинное, что не связано с исчезновением, уходом, приходом, со всем этим потоком становящейся вокруг нас субстанции.
Неслучайно Авраам, когда он порвал со своим народом идолопоклонников и многобожников и обратился к поиску истинного Бога, перебрал очень много символов перманентности как то, к чему он мог бы прильнуть и чему он мог бы поклониться. Оказалось, что все эти символы не выдерживают ближайшего рассмотрения: вода высыхает, огонь тухнет, звезда гаснет, солнце заходит, то есть нет ничего даже не только из конкретных вещей, но даже из образов, которые позволили бы «инвестировать капитал» абсолютного доверия в этом направлении. Таким образом, во внешнем мире и, более того, в системе мироощущений индивидуума, брошенного в эту реальность, не остается ничего, заслуживающего этого доверия.