Смысл существует только в языке и мышлении, потому что в созерцании и экзистенции смысла нет, как нет его в простом самотождественном пребывании в вечности. А есть смысл только там, где бесконечное дление, или «дурная» бесконечность, ограничено неким жестким пределом, который является вратами в абсолютно иное. И таким образом смысл связан со справедливостью, справедливость – это утверждение смысла, это исправление ошибки, и это лозунг радикального клуба.
Вот три клуба, которые стоят перед лицом этого «молчаливого большинства», находящегося в «броуновском движении». Это очень сложное «броуновское движение», потому что есть там так называемый низший средний класс, есть средний средний класс, есть криминал, есть фавелы и гарлемы, падение на уровень которых не предполагает ни при каких обстоятельствах поднятия вверх. То есть очень сложная громадная структура, которая на самом деле имеет очень много в себе от управляемости. Она управляема. Более того, сегодняшний криминал – это прямой инструмент госаппарата во всех странах мира, который через эти криминал, мафию, организованную преступность курирует потенциал «молчаливого большинства». Блокирует, курирует, использует и так далее.
Итак, есть такая ситуация в современном социуме, есть три современных лозунга, тезиса или слогана, бренда, – благо в традиционалистском клубе, счастье в либеральном и справедливость в радикальном. Мы должны еще упомянуть, что эти три тезиса совершенно непонятны «молчаливому большинству». Непонятны прежде всего потому, что благо в этом контексте для «молчаливого большинства» – это метафизика, которую оно не воспринимает; счастье в этом контексте – это нереальная и совершенно иллюзорная для него вещь, потому что полнота реализации во временной жизни – это то, чего по определению у «молчаливого большинства» нет и быть не может; и справедливость – это то, что для него отсутствует, потому что то, что для него было законом, стало синонимом несправедливости.
А что произошло, когда «молчаливое большинство» переместилось в современное профаническое общество? Помните, выше я говорил, что была триада, перед которой стоял человек: природа, которая ему грозит, но которая ему дает; общество, которое его защищает от этой природы; и небо, к которому это общество в своем верхнем проявлении обращается. Но это общество за последние столетия «сожрало» природу и «небо». Оно стало теперь и природой, и небом. Раньше человек стоял перед природой и просил общество, чтобы оно решило вопрос с его взаимообменом с природой.
А теперь он за благами стоит не перед природой, а перед обществом. Он к обществу апеллирует, чтобы эти блага получить, потому что природа стала теперь просто интеллектуальным измерением или направлением экологического сознания. Она полностью съедена социально. Вы не можете прийти на остров в Тихом океане, найти такой пляж или скалу, которые не были бы осмыслены и оформлены в социальном плане, не были бы частью дискурса, не были бы интегрированы в глобальное антропогенное сознание, антропогенное пространство Земли. Нет вне антропогенности ни одного уголка сегодня: природа целиком «съедена» обществом.
Что касается «неба» – «небо» стало просто внутренней подкладкой общества. Если представить себе, что общество – это шкатулка, то внутренняя обивка этой шкатулки – это то, что раньше было Олимпом. Шелковая, бархатная обивка с ватой. То, что раньше было Олимпом, то, к чему общество апеллировало, то, к чему оно обращалось, куря фимиам, принося жертвы как к некоему объективному сущностному фактору, – оно превратилось в составную часть социума. Благо съедено социумом как внутри него существующая интегрируемая вещь. Благо находится в руке Папы Римского, которой он помавает миллионам паломников на площади перед собором Святого Петра раз в год. Вот этот белый старик, поводящий рукой, – это и есть благо. Оно абсолютно социально с точки зрения огромного большинства людей. То есть, иными словами, Бытие съедено социумом. Бытие теперь не является сущностным, независимым фактором, который имеет в себе определенную долю неисследуемого и рационально не объяснимого.
И вот этот остаток, который не расшифрован, и составляет объективную суть онтологии. По крайней мере, у Дунса Скота или Прокла[33]. Сегодняшнее Бытие – это целиком социальная онтология. Поэтому человек, вместо того чтобы стоять перед той триадой, что имела место 500 тысяч лет назад, сегодня стоит перед обществом. Перед обществом как природой, обществом как обществом и обществом как небом.
И поскольку общество является само благом, поскольку оно само по себе делает закон, который регулирует взимание дани за это благо, поскольку оно предоставляет возможность минутного удовлетворения (иллюзии семьи, соседей, работы, коллектива) вместо того, что имело место у прежнего человека, постольку оно превращается в полную фальсификацию всех тех фундаментальных ценностей, гарантом, критерием, мерилом которых был человек пассивный.
То есть закон – это не справедливость. Благо – это некая предъявленная ему извне непонятная фикция. Все остальное – ну да, скажем, либеральное общество не упраздняет институт семьи, как хотели это сделать коммунисты. Коммунисты – крайняя версия либерализма – хотели упразднить институт семьи.
Либеральное общество разрушает семью как конкретный факт, прекрасно понимая, что человек молчащий, человек обездоленный будет тупо вновь и вновь воссоздавать одну семью за другой, пытаться снова жениться и завести каких-то детей, чтобы у него это получилось до конца его дней. А это будет разваливаться вновь и вновь, потому что созданы такие параметры – в первую очередь ментальные, – при которых это семейное сосуществование совершенно несостоятельно и бессмысленно. Но институт не упраздняется, потому что является постоянной приманкой. И «молчаливое большинство» в погоне за восстановлением своих когда-то существовавших, но уже давно превратившихся в виртуальные воспоминания ценностей просто используется как мобилизуемый фактор. Ведь семья, которая существует реально, как она существовала двести, тысячу лет назад, демобилизует. Она создает то самое условие счастья, которое превращает человека в этакого «хоббита», условно говоря. Хоббита в Хоббитоне. А его надо за уши, как кролика, вытащить из его норы и превратить в обитателя мегаполиса, где он включен в «броуновское движение». Зачем такому человеку семья? Но институт семьи и иллюзия возможности семьи должна оставаться, и он будет за ней бежать, как осел за привязанным на веревочке сеном или как белка в колесе. И это, мы видим, происходит в массе европейских стран, в Штатах.
…Короче говоря, мы имеем структуру, которая очень резко отличается от традиционного общества, построенного по типу пирамиды. Следующая моя мысль заключается в том, что традиционное общество – пирамидального типа с фараоном наверху, окруженным жрецами, – и сегодняшнее общество, в котором существуют закулисный традиционалистский клуб, фасадный либеральный клуб и оспаривающий все это радикальный клуб, и все это на фоне опять-таки пассивного «броуновского движения» «молчаливого большинства», – все это одно и то же общество, просто две принципиально различные модификации.
Почему это одно и то же общество? Два общества представляют собой негатив по отношению друг к другу: мы же помним, что позитив и негатив – это фотография одного и того же. А кто этот «один и тот же»? Кто этот хозяин? Этот хозяин – Великое Существо, которого язычники называют «богом», а монотеисты называют Сатаной, или Иблисом, если говорить об исламской традиции. Но здесь вот что интересно. Сатана – это, конечно, слово арамейское. Шайтан – кстати, это арабская версия Сатаны. А «Иблис» – это на самом деле греческое слово «Аполлон». То есть Бог света. Или Люцифер, или Ахурамазда. То есть Великое Существо, сын Неба и Земли в китайской традиции, где существует великая триада Тянь Ди Жень (Небо, Земля, Человек), где человек как сын Неба и Земли, как Великое Существо. Так вот, все это – модификации единого Великого Существа, с точки зрения монотеиста. Это Сатана, которому до времени позволено, в целях реализации вот этого Провиденциального Замысла, быть Князем мира сего, быть хозяином и игроком проявленного Бытия, и он отбрасывает тень на миры.
Миры – это как зеркала. Мир – это пространственно-временной континуум. Тень ложится на этот пространственно-временной континуум. В нашем случае это тень, которая преобразуется в коллективного человека или в социум, имеющий свою задачу: установление системы контроля, эксплуатации и отчуждения в пользу Сатаны того индивидуального человека, который является конкретным игроком и носителем Замысла Всевышнего. Поэтому человек – как игрок в пьесе, замышленной великим драматургом – Всевышним.
Человек в этом смысле является пленником, заключенным, оппонентом, борцом против Большого социума со всеми его принципами, позициями, ценностями и идеалами, которые на самом деле представляют собой методологию упразднения Духа в человеке как наместнике, поставленном Богом на землю. Истинным Богом. И поэтому для того, чтобы реально вести такую борьбу, реально понимать, с чем мы имеем дело, необходима методология политической теологии, которой я очень кратко коснулся.
Я, например, считаю, что марксизм был плагиатом. Это был плагиат синкретический – причем с включениями элементов протестантской теологии, в значительной мере разбавленный платонизмом, пропущенным через Гегеля, но там был хороший задор методолога. Все-таки он создал некий – пусть плохой, пусть стремительно устаревающий, пусть крайне частный, – но инструментарий какого-то анализа. Ну, «пролетариат и буржуазия», ну, «прибавочная стоимость». «Отчуждение» – это идея, которую он выразил в 1844 году в «Экономическо-философских рукописях», – она была очень перспективна, но ее потом развивали через сто лет неомарксисты. Он просто понял, что в его время некому с этим работать, никто это не поймет. Лукач, Грамши – они потом пришли.