здесь и теперь», предъявив ему идею порядка. То есть заменить самосознание героя как точки, которая противопоставлена, внеположена протяжённости, некой конструкцией, неким порядком, превратить человека из существа, несущего трагическую драму обречённости, в конструкцию, строго говоря, искусственного интеллекта, которая выполняет определённые функции, решает определённые задачи, но при этом не знает, что она есть.
Искусственный интеллект – это актуализация смерти, актуализация гибели. Поэтому философия – это в значительной степени методология действующей, рабочей, «умной» смерти, которая выдвинута на передний план метафизикой Большой Традиции как механизм обуздания вызова, идущего от Духа.
Ответы на вопросы
Наступление хаоса на героическое сознание… Можно ли в этой связи обозначить героическое сознание как предвосхищение Логоса, героическое сознание как эксклюзивное сознание? И можно ли обозначить Логос как некое «остывшее» героическое сознание?
Есть два типа сознания – на самом деле это очень условно: конечно, речь идёт не о сознании, а, скажем, двух моделях «духовного света». Одна является «мудростью», чистой мудростью, а другая – тем самым сознанием, о котором я говорил, то есть точкой оппозиции. Логос – это синкретическая вещь, потому что онтологически, можно так сказать, он не существует. Логос существует как продукт «сожительства» между реальным человеком и реальным бытием. Потому что реальное бытие построено на том, что универсальные изначальные возможности как идеи открываются друг другу, отражаются в зеркале друг друга и образуют то, что называется Великим Существом, или le grand être. Существо и Бытие фундаментально не должны различаться. Вот Дугин процитировал Гесиода, что – не имеет значения, идёт движение вверх или вниз, – на самом деле внутри Великого Существа идёт «solve et coagula», то есть нисхождение и восхождение. Оно является коловращением потенции внутри единого.
А вот сознание этому противостоит, причём сознание исключительно человеческого существа, которое является одним из проявлений на одном из периферийных зеркал внутри этого le grand être.
Так вот: Логос необходимо предполагает слово. А слово возникает в качестве Откровения из совершенно другого, внебытийного источника. Дело в том, что когда «мудрость» похищает слово и начинает его использовать, то вот тогда возникает Логос.
Но на самом деле Логос не есть мышление, не есть язык, потому что мышление и язык связаны тесно не с Логосом, а с парадоксальным Откровением, которое образует альтернативное Бытию зеркало. И сознание смотрит в это альтернативное Бытию зеркало (зеркало языка) и там осуществляет реструктурирование Бытия. Поэтому Логос – это синкретическая вещь, он возникает на стыке и стремится поработить сознание и подстроить под себя все его словесные проявления. Это «наведённая» вещь, это Джаггернаут, который выпущен «мудростью» на мозги людей, не важно – героические или не героические. Это строительство цивилизации. А героическое сознание – оно антицивилизационно.
Возможна ли оппозиция тому, что Вы называете героическим сознанием, героическим импульсом, со стороны Традиции, со стороны хаоса, на политическом уровне – в форме «интернационала», например?
Дело в том, что оппозиция героическому сознанию со стороны Традиции идёт непрерывно, изначально, и, конечно, она политическая. Более того, героическое сознание в конечном счёте преображается в сознание пророка, получившего Откровение. А в этом случае уже героическое сознание пророка, получившего Откровение, бросает вызов большой Традиции, то есть Авраам бросает вызов Вавилону, Моисей – Египту, Иисус – Кесарю, Мухаммад (мир над ними всеми) бросает вызов уже всему миру – и Византии, и Ирану, и вообще большой политической реальности.
Вызов большой Традиции приобретает интернациональный характер, потому что в большой Традиции только «авгуры» знают о «едином общем основании», едином общем проекте за всеми вариациями, но они поддерживают разделение большой Традиции на массу филиаций, адаптированных к месту и времени. А вот оппозиция всему этому – как единому источнику, так и филиациям и разветвлениям, – носит «международный» характер: к Аврааму присоединялись разные племена, к Моисею. Ну, а на последнем этапе христианство и ислам откровенно интернациональны. Правда, здесь мы попадаем уже в сферу «низкой» прагматики, но, в принципе, политическая оппозиция между героическим сознанием и большой традицией очевидна совершенно.
Каково, по Вашему мнению, соотношение искусства и хаоса, и можно ли сказать, что искусство и вообще творчество, если брать шире, как нечто рациональное и чувствующее, – это не что иное, как порождение хаоса в человеческой деятельности без посредства Логоса? Если мы берём за аксиому, что хаос – это хорошо, а Логос – побочный продукт хаоса, то, соответственно, мы должны поощрять человеческие искусства…
Вообще, у искусства очень важная социологическая или историко-социологическая роль.
Вот есть матрица. Человек рождается как Tabula rasa, как «глина», – и его начинают «отпечатывать» и «отформовывать» с колыбели. Прежде всего язык, который он слышит от матери, потом понятийная система, потом школы и так далее. И вот некая матрица. Эта матрица неизбежно приходит в конфликт с качеством глины.
Глина может быть трёх типов. Она может быть сухой, – и когда такая чугунная решётка опускается на эту глину, эта глина крошится и сыпется. Она может быть очень вязкой, и тогда чётко отпечатывается всё: прямо можно в печку – и будет уже табличка, допустим, «законов Хаммурапи». Или это может быть слишком жидкая глина, и, когда штамп ставится, она плывёт.
Так вот, что такое искусство? Искусство – это обратная связь глины с матрицей, которая хочет всё время проверять, насколько она хорошо отпечаталась. То есть человеку кажется, что он действует «медиумично» (он берёт кисть, начинает рисовать, как ему «бог на душу положил»), но на самом деле он просто сочинение пишет «на заданную тему»: он «докладывает» матрице о том, насколько он хорошо ею проштампован. Потом некие собиратели искусства, некие аналитики этаким «метавзглядом метакритики» оценивают эволюцию матрицы по отношению к глине в истории и собирают свидетельства о том, как человек превратился из глины в некую «отформованную табличку».
Вот смотрите, допустим, написанную каким-нибудь голландцем в начале XVII века картину мясного ряда: туши быков, баранов лежат на мясном ряду, уже исчезнувшие, давно съеденные и переработанные чьими-то желудками. От человека и пыли не осталось, разве что перегной, исчезла вообще эта матрица, исчезло всё наполнение, но вот вам некое свидетельство обратной связи вневременного штампа, который работает с этой плывущей человеческой глиной. То есть это обратная связь.
Искусство даёт хозяевам матрицы знание о том, насколько удачно человек превращается в продукт цивилизации.
[Предисловие][37]
Почти до конца минувшего века тема Традиции носила ещё более или менее отвлечённый от жизни характер. Сформулированная Рене Геноном и продолженная его учениками, эта доктрина долгое время казалась маргинальным отклонением от столбовой дороги «высокого» интеллектуализма. Бесспорно, многие яркие представители западного культурного сознания в XX веке уделяли определённое внимание наследию геноновской школы, но это не перерастало в идейную ангажированность, не превращалось в их собственное послание. Таким образом представители традиционализма образовывали на протяжении многих десятилетий специфическое духовное «гетто», за ограду которого заходили с любопытством некие «Атанасиусы Пернаты[38]», которые тем не менее всегда оставались лишь благосклонно настроенными «туристами».
Несомненно, скрытое влияние традиционализма можно обнаружить у многих ключевых мыслителей. Очевидным примером является близость концепции «осевого времени» Ясперса с аналогичным взглядом Генона на синхронность этапов деградации мировой Традиции, которые наступают примерно в одно и то же время в совершенно не связанных между собой (на профанический взгляд) уголках мира.
Генон, в частности, указывает, что явление Конфуция в Китае, Будды в Индии, Заратустры в Иране, Сократа в Греции, – это манифестация единого «нового сознания», которое представляет собой очередной шаг вниз в осуществлении духовного затмения человечества последнего периода – Кали-юги.
Конечно, можно возразить, что между Сократом и Заратустрой, возможно, имеется временной разрыв в несколько столетий. (Хотя точное время жизни Заратустры окончательно не определено.) Однако Генон смотрит на временную шкалу с такой высоты, при которой плюс-минус несколько столетий не выпадают из синхронности.
Есть примеры, что называется, поострее. В начале 60-х годов XIX века одновременно начинаются реформы в Российской империи, идёт Гражданская война в США, совершается революция Мэйдзи в Японии, открывается эпоха преобразований в Османской империи, возникает Германская империя (Австро-прусская война, знаменующая её появление, фактически совпадает с окончанием Гражданской войны в Америке и освобождением крестьян в России).
Примеры такого рода наводят на мысль, что исторические события одного порядка, совершающиеся в разных местах мира одновременно, подобны отражениям во множестве зеркал одного человека…
Тем не менее аналогии, которые можно провести между отдельными моментами в дискурсе мейнстрима и в традиционалистской доктрине, до последнего времени не были настолько существенны, чтобы считать, что традиционалистская мысль вышла в «большой свет», – до последнего времени.
Но есть признаки того, что именно в наши дни как раз и наступает это «последнее время». За более чем два десятилетия, прошедших после исчезновения советского лагеря и краха пресловутого «биполярного» устройства мира, мировой социум изменился радикально. С внешней стороны это, конечно, не так очевидно, как те изменения, что произошли в мире после Первой и Второй мировых войн. Однако на внутреннем, сущностном, плане тра