здесь и теперь грядущего трансцендентного утверждения, и концом того, что выступает для нас как здесь и теперь в самом акте свидетельствования. Сознание можно уподобить замочной скважине в сплошной монолитной поверхности двери. Ключ к этой замочной скважине – это человек в своём провиденциальном назначении. А сюжетная история, в ходе которой это предназначениие реализуется, сравнима с поворотами этого ключа внутри скважины.
Финализм указывает истинную природу сознания по отношению к Бытию – это имя той доктрины, которая нагружает смыслом течение времени. В перспективе финализма время конечно. Тайна этой конечности – в сознании, которое видит себя в зеркале языка.
Что является конечным, точнее – предметом, предназначенным к «окончанию» в доктрине финализма? Ложная бесконечность, бесконечность сущего, которое на самом деле представляет собой хтоническое «подземелье» Провиденциальной Мысли. Доктрина финализма, исходя из оперативной центральности архетипического человека в Замысле освобождения из этого «зиндана», переводит тему конца Бытия в плоскость конца истории.
Соответственно, всеобъемлющий онтологический коллапс зиждется на открытой нам политической антиномии: с одной стороны, радикализм, Радикальный клуб, содержанием которого может быть только политический ислам, с другой стороны – Традиционалистский клуб, который исповедует культ «вечного возвращения» и «дурной» бесконечности абсурда. Традиционалистский клуб – это Бытие, предъявленное как власть; Великое Существо, спроецированное в этот мир; «вечный султан», продвигаемый мудрецами как тень от ложной концепции «Всевышнего». Радикализм несёт конец этой власти, ставит ногу на горло «султана», отрезает головы мудрецам. Радикализм – это финализм во всей глубине и бездонности его подразумевания.
Традиционализм и профанизм[39]
1. Генон – апологет открытой иерократии
Рене Генон рассматривает общество в некоей дихотомии. Одним полюсом для него является общество традиционное, которое существовало всегда, во все времена, в разных формах, в разных проявлениях. Средневековая Европа, Дальний Восток, индуистское общество и так далее – это общества «нормальные», возглавляемые сакральным авторитетом, который «легитимизирует» все иерархические слои. На другом полюсе – общество «профаническое», современное общество, своего рода негатив от первого. (Что в традиционном обществе «белое», в профаническом – «черное», и наоборот.)
Такое общество, согласно Генону, сложилось в течение нескольких последних столетий. Генон даже определяет дату образования такого «антитрадиционного» общества: конец Столетней войны. Этапы его существования – ранняя Реформация, Возрождение, которое для него является прорывом псевдоантичного духа (античность – алиби для антитрадиционализма), якобинство, Французская революция, либерализм. И, наконец, ХХ век – последняя, деструктивная, сатанинская фаза профанизма.
С точки зрения Генона профанизм – это торжество сугубо человеческого измерения, которое является перевернутым аналогом по отношению к подлинной полноте человеческого потенциала.
Концепция Рене Генона настолько убедительна, логична и наглядна, что трудно в принципе что-то ей возразить. Она описывает довольно очевидные вещи, которые любому из нас бросаются в глаза. Но если углубиться в нее, то возникает целый ряд вопросов.
Если Традиция как супрачеловеческая реальность, действующая наподобие силовой «электрической» решетки, структурирующей «магнитные» поля человеческой субстанции, настолько глобальна и универсальна, почему она вырождается в собственную противоположность? Как получается, что глобальная, универсальная система традиционализма – фундаментальная норма – упускает контроль над обществом, какой-то его частью (скажем, Европой, которая в результате становится наиболее сильной, наиболее «переразвитой», наиболее агрессивной)?
А потом происходит то, что Генон в одной из своих книг называет «вторжением». Происходит вторжение в традиционные цивилизации, которые, образно говоря, еще выживают на обочине этого ядовитого центра профанизма. И в конце концов весь мир в какой-то момент становится профанным, что можно рассматривать как завершение всего цикла и последнее звено Кали-юги.
2. Криптоиерократия – современная форма господства жрецов
Генон упоминает в одной из своих работ, что инволюция является необходимым законом манифестации: то есть от некоего «плюса», от некоей полноты потенции, в ходе манифестации универсальный принцип исчерпывает возможность своего проявления и переходит как бы к своему «минусу». В другом месте он оговаривается, что торжество открытого профанизма не является законом: необязательно циклы истории предыдущих человечеств заканчивались вырождением, подобным нашему.
Генон упоминает также, что революция против традиционалистского духа является как бы «гвоздем программы» финальной деградации человеческой истории. А почему она вообще возникает? С глобальной точки зрения бунт находится внутри Системы и универсальной Традиции. Тогда, может быть, и профанизм следует рассматривать как некую версию, модальность, модификацию традиционалистского общества?
В процессе своих собственных изысканий, анализа геноновской доктрины традиционализма и сравнения ее с тем, что меня реально окружает, я пришел к следующему выводу: никакого профанизма нет. Профанизм есть некая маска, определенная ментальная программа, предназначенная для манипуляции сознанием широких масс населения. Сакральный авторитет никуда не исчез и не мог исчезнуть.
Геноновская схема состоит в том, что Воины восстают против Жрецов, устанавливая порядок, при котором Жрецы будто бы вынуждены зависеть от светской власти. Потом Торгаши, буржуазия, восстают против Воинов и устанавливают буржуазный порядок. И, наконец, крайняя стадия: Шудры, люмпены, восстают против Торгашей. Это последняя фаза. Это коммунизм, социализм, то есть диктатура пролетариата, о которой сам Генон говорит как о финальной стадии инволюции.
За красивой и убедительной дидактической схемой стоит, однако, совершенно другая реальность, – иерократия, которая существовала в древнейшие времена, никуда не исчезла, а существует в гораздо более жесткой, хотя и скрытой, форме. Прежде она существовала как государство-храм: система, в которой общество, как концентрические круги, распространяется от храма, от пирамиды, от зиккурата, вширь. Это открытая, очевидная, прямая теократия, точнее, иерократия – власть жрецов.
Сегодня мы имеем схему: ставший неочевидным сакральный авторитет ставит системы «заглушек», завес и внешних, отводящих внимание, комбинаций между своей подлинной властью, подлинной силой, и тем, что воспринимает так называемое «массовое сознание». В частности, парламенты, либеральные институты, «открытое гражданское общество», законы рынка и прочее – все это не более чем система таких «заглушек», выстроенных ширм, за которыми стоит та же самая реальность метафизического социума, что и тысячи лет назад. Более того, можно утверждать, что с определенного времени в Европе иерократия сама начала готовить войны и революции для того, чтобы, пойдя на внешние перемены, реально сохранить свою власть.
Каста иерократии, кстати говоря – это не единый организм. Есть определенная консервативная часть, которая привязана к внешним институциональным аспектам. Ее обычно «сдают», потому что без «сдачи», без манипуляции ничего не получается. Переходя от открытой иерократии к криптоиерократии, какой-то частью приходится жертвовать. Обычно «сдают» консервативную, помпезную, лицевую часть.
Всегда существуют определенные закрытые эшелоны авторитета. Это эзотерические ордена по отношению к внешней церкви. Есть внутренние круги и в недрах самих орденов. Там такое же деление: консервативная видимая часть, с одной стороны, и гибкая, скрытая часть, которая ориентирована на то, что «чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему» – с другой.
Вспомним те процессы, которые происходили в России в XVIII–XIX веках. Попы-расстриги, семинаристы, не закончив курса семинарии, шли в революцию. Некоторым внутренним образом они все были связаны с определенными религиозными структурами. Из-за недостатка материалов мы не можем сказать точно, насколько глубоко была «повязана» русская «фронда» и оппозиция с русским религиозным сектантством. Но мы знаем достаточно, чтобы утверждать, что такая связь была: например, старообрядцы сыграли свою роль в революционной борьбе против династии. Насколько велика эта роль – трудно сказать, но то, что они в определенном смысле «подпитывали» революционное движение, – бесспорно. А секты типа хлыстов: были ли они связаны с русским революционным движением? Бесспорно, такая связь была.
3. Жречество как организатор исторического процесса
Есть лицевая, фасадная сторона и самой официальной церкви, не допускающая никаких вопросов; но есть и внутренняя сторона. Какова роль определенных иерархов в подготовке кризиса Романовской монархии на последнем этапе? Она известна. Тот же Распутин без поддержки церкви вообще не мог проявиться и попасть в ближайшее окружение царя. Большевики немедленно «отплатили» церкви, восстановив чин Патриарха, отмененный Петром I. Так просачиваются отголоски некоей концептуальной реальности.
Я против того, чтобы идти от частного к целому, брать деталь и, подобно Кювье, восстанавливать целостную картину. Надо устанавливать парадигматическую истинность. Реальность имеет некую парадигму. Интуитивно понимаешь: вот оно, так и должно быть, а потом находишь детали, разрозненные кусочки, которые в эту схему укладываются. Никогда не удается набрать такое количество деталей, которое перешло бы в качество совпадения с парадигмой, так что подобные построения всегда уязвимы. Критически настроенные академики всегда скажут: «Ну, батенька, вот эта деталька так объясняется, зачем же сразу такие скачки логические? Нет этого ничего: все, как с виду кажется, – так оно и есть».