трансфинальным состоянием трансцендентного Субъекта, внутри которого как бы есть идея Величия.
Эта идея Величия всегда здесь и теперь, она всегда имманентна. Вот идея абсолютного Величия – это плерома.
Превосходство этого Величия заключается только в лишенности, в «привационности»[50]. Как выразить то, что Мысль утверждает превосходство над величием? Она утверждает антивеличие, то есть она утверждает нищету, лишенность. А эта лишенность, в которой выражается нечто большее, чем само величие во всей его полноте, есть абсолютное Зло. Оно есть абсолютное Зло, потому что это именно лишенность, потому что сверхвеличие, превосходство над величием, иначе никак нельзя выразить, кроме как через идею абсолютного Зла, то есть отсутствия реального утверждения, то есть это неутверждение. Вот это абсолютное Зло до какого-то момента внутри самой Мысли есть то, что выступает в роли трансцендентного, то есть это лишенность.
Но это невозможное – пассивная имманентность. Потому что эта лишенность какая? Это лишенность чаши[51], которая пуста. Почему она пуста? Потому что она, эта чаша, вмещает в себя абсолютно всё, а вот есть нечто, которое превосходит возможности этой чаши, поэтому эта чаша обозначает собой то, что в ней не может заключаться по своему принципу превосходства. И сама эта чаша, которая пуста, – это лишенность, пассивная лишенность, пассивная имманентность. Но ведь есть то, что является предметом лишенности. То есть что оно, что не вошло в эту чашу? Что это оно, что превосходит саму идею Величия, саму идею позитива, саму идею утверждения? Ведь в том-то и дело, что превосходит саму идею утверждения как Всего, снимает идею утверждения, потому что всегда по отношению к любому Величию, к любой плероме, к любой полноте, мы говорим «иное» как невозможное. Иное как невозможное, которое концентрируется в том, что вся последняя финальная реальность обваливается в обрыв отсутствия, в обрыв тотального отсутствия, в обрыв отсутствия утверждения, – всё обваливается в отсутствие утверждения. И это есть чистое Зло.
Таким образом, невозможное в какой-то момент становится тотальным утверждением, но это не конечная фаза, потому что она преодолевается. Лишенность заменяется тем, что является предметом лишенности. А предмет лишенности таков, что ни невозможное, ни отрицание невозможного не вмещают его в себя.
Сущность и тайна Мысли в том, что она стремится преодолеть это абсолютное Зло, потому что лишенность и предмет лишенности – это две стороны одной монеты, которая называется имманенция, – лишенность и то, что является предметом лишенности, то, почему всё является чистой лишенностью. Всё является чистой лишенностью, потому что есть предмет лишенности, который не входит ни во что, превосходит всё, – его просто нет. Это абсолютное Зло.
Трансцендентное не видит себя в предмете лишенности, оно не тождественно ему, и в этом его победа, и в этот момент трансцендентное является нам как полностью освобожденное от отсутствия, оно является нам как утверждение, которое может быть взято только с конца трансцендентного. Утверждение может быть только трансцендентным. Плерома здесь не может быть утверждением, потому что по отношению к ней всегда есть идея превосходства, которая упирается в Зло, но она просто не схватываема, и поэтому реальность не закрыта, не исчерпана, реальность обваливается в некую безосновность. Но сущность трансцендентного в том, что оно не тождественно этому, потому что принцип нетождественности несется самой Мыслью и цель этой Мысли – получить посвящение в собственный принцип. Иными словами, жизнь этой Мысли в динамике – это посвятить трансцендентный Субъект в Его истинное предназначение, в Его истинную природу, то есть освободить Его от того, что превосходство над Величием может явиться только в форме негатива. Освободить Его от негатива – то есть явить утверждение через абсолютное нетождество.
Идея – это тождество; можно как бы не вникать, что «идея – это уникальное» или «идея – это альтернативное»: каждая идея знает только самое себя. Например, для идеи о том, что возможно только альтернативное, не существует идеи, что возможно только уникальное, не существует идеи, что возможно, чтобы не было ничего. Каждая из этих идей существует сама по себе, как в собственной «клетке».
Но проблема в том, что когда пустой негативный Абсолют отрицает эту «верховную» точку, родившуюся из него, то он заставляет эти пять модальностей, как зеркала, светить друг в друга, отражаться друг в друге. И они создают анфиладу «зеркальностей», которая повторяется и расходится кругами, – это и есть Бытие.
Каждая «зеркальность», вновь возникающая, – это миры: наш пространственно-временной континуум, аналоги – их безгранично много и так далее. А сумма всего этого, сумма всех этих состояний – это Великое Существо.
Но дело в том, что Бытие есть «сортир» этой Мысли, есть ее «фекалии», есть абсолютный сброс изнутри: Мысль порождает свою тень, свою антитезу, свою «тьму внизу», которая всему внутри нее (в Бытии) представляется, конечно, как сияние, полнота, утверждение. То есть Бытие представляется как утверждение, – но это ложь. Естественно, Бытие является царством тождества, и естественно, что это царство позитива, но это всё – ложь, потому что на самом деле это, конечно же, ерунда, склеенная из осколков (то есть из безграничного количества повторяющихся зеркал, которые светят друг в друга, разносят всё это).
В центре всего этого – в этой безграничности любая точка, которую мы избрали, есть центр (на самом деле все более сложно, но сейчас будем так говорить), – в центре всего этого стоит человек, который является, с одной стороны, удаленным от Великого Существа настолько, что внутри него появляется допуск некой «перспективной» свободы, а с другой стороны, он еще достаточно близок, чтобы сохранять форму и аналог Великому Существу. И поэтому реализация этого шанса на свободу имеет значение, потому что ниже этого идет хаотизация, расплывание форм и уже не имеет значения – свобода там, не свобода, то есть хаос не может быть преобразован в качестве свободы. А свобода – это только разрыв с паттерном, который достаточно четкий.
Человек является тем самым «золотым ключиком», которым открывается эта запирающаяся дверь «сортира», то есть запирающаяся дверь Бытия, в результате чего, собственно говоря, начинается открытие Мысли из нисхождения от невозможного вниз к отрицаемому, потом к отрицающему и так далее. И возникает обратное движение вверх, когда все эти слои, один за другим, открываются.
Они открываются до того момента, когда невозможное становится абсолютно всем, и в этот момент мы приходим к предмету лишенности (это всё до сих пор было лишенностью), потому что самое страшное – это то, что предмет лишенности делает абсолютно тождественными и одинаковыми взаимоисключающие тотально несовместимые вещи: отрицаемое и отрицающее.
…Повторю эту важную мысль иначе. Представьте себе чашу. Вот эта чаша есть возможность вместить всё. Но предмет лишенности – это то, что по определению не может в эту чашу войти. Значит, что бы мы ни налили в эту чашу, этой чаше плевать, потому что главное, чем бы она хотела заполниться, невозможно туда налить, потому что оно бесконечно превосходит план этой чаши. Эта чаша лишена. Она лишена, но она здесь, – мы видим ее страдательную, пассивную лишенность. И есть то, что не может быть в нее налито, – это предмет лишенности.
Повторюсь: невозможное представляется на следующем этапе сокрытия как отрицаемое, а Абсолют – как отрицающее. Невозможное как отрицаемое является как бы предтечей предмета лишенности. То есть предмет лишенности – это тоже то, что не может быть вмещено, не может быть схвачено, не может быть налито, притянуто.
И вот две чаши, которые обречены быть разбитыми, которые обречены быть пустыми, – это чаша невозможного как отрицаемого и чаша Абсолюта как отрицающего, который не допускает ничего кроме себя, – они являются полярными антагонистами, между которыми мысль растянута: в одном она вся в Абсолюте, который исключает, не допускает ничего, кроме себя, в другом – она вся в невозможном, в которое она, эта мысль, инвестировала все свои аспирации (от лат. aspiratio, «выдыхание»). Две эти взаимоисключающих точки одинаково пусты относительно предмета лишенности. То есть они, эти две чаши, отрицательно тождественны. Здесь мы приходим к обретению отрицательной тождественности, когда тождественность исчерпывает себя как принцип. Как метафизический принцип она исчерпывает себя тогда, когда она отрицательно тождественна, а отрицательно тождественна она тогда, когда две вещи тождественны через привационность, одинаковы в своей привационности, хотя они взаимно исключают друг друга – каждая в своей полноте.
И вот есть как бы две чаши – в одной чаше отрицаемое, в другой – отрицающее, – а этого предмета лишенности нет в обеих чашах, то есть эти обе чаши негативно тождественны, и это – смерть Мысли.
И в тот момент, когда Мысль умирает, то есть божественная Провиденциальная Мысль погружается в смерть, совпадая с Величием абсолютного превосходства, абсолютного Зла, которое выражается только в черном, негативном превосходстве, – в этот момент просыпается нетождество как чистая освободительная эссенция Мысли, то есть нетождество этому