– Я вам отвечу, – обстоятельно произнес собеседник. – Может быть, нарушу при этом какие-то обязательства перед семьей и самим Сашей, который скрывал рак, как неприличную болезнь. Но мы знали о ней давно. Я сам проводил вскрытие. Только гений может бороться за чужие судьбы, за торжество закона, преодолевая такие мучения. Я рассказал это вам, чтобы вы не страдали из-за того, что подсовывали ему запутанные дела, как он сам об этом рассказывал. Но он говорил это с большой теплотой. Он считал вас чем-то вроде богини справедливости.
– Неужели он так невероятно ошибался? – Дина больше не могла сдержать слезы. Алена и Сергей в этот день звонили ей безуспешно.
Она чувствовала себя прохудившейся бочкой с дождевой водой. Топик тяжело вздыхал рядом, а Чарли устал слизывать соленую жидкость, льющуюся по ее лицу. Дина пыталась найти объяснение своему состоянию, но от этого стало еще хуже. Ей пришлось восстановить в памяти этот ужасный визит к экстрасенсу до малейших подробностей. Это ощущение бесконтрольности ситуации, своей подчиненности, эта боль, навязанные видения. Значит, такое возможно. Значит, рядом с нами живут существа, для которых наши тела и души – это просто стеклянные колбы, в которых мы защищены не больше рыб в аквариуме. Дине было так неуютно от этой мысли, ее индивидуальность и независимость так протестовали, горевали и мучились, что срочно требовалось нестандартное решение. Она почему-то вспомнила деревенскую родственницу соседей с двадцатого этажа, тетю Машу. Они познакомились во дворе, выгуливая собак. Тетя Маша постоянно ругалась со своей таксой, называя ее «тварью неблагодарной». Дина решила влезть с ненавязчивым советом: «Вообще-то собак нельзя ругать. Она любить вас не будет».
– Очень надо! – гордо сказала тетя Маша. – Пусть она кобелей любит. Сделали из меня няньку собачью! Я в этой Москве сижу, как синичка в клетке.
Дине образ понравился. «Синичка» весила не меньше 130 килограммов. С тех пор они здоровались, встречаясь во дворе, а временами беседовали на теоретические темы.
Это показалось ей неплохой идеей. Она пошла на кухню, взяла пакет, бросила туда какую-то выпивку и закуску, спустилась на двадцатый этаж и позвонила в квартиру, где проживала тетя Маша.
– В гости я, тетя Маша, – решительно сказала Дина, когда дверь открылась, и протиснулась в узкую щель между стенкой и толстым животом. – Давай выпьем и поговорим спокойно о жизни.
– А че выпьем-то? – обеспокоенно спросила тетя Маша.
– Я принесла. Чинзано, сливочный ликер, красное вино. На выбор. Есть у меня корзиночки – с малиновым желе. Любишь?
– Люблю, – с готовностью сказала тетя Маша. – Когда поем.
– Ясно. Бери пакет. Там еще балык гусиный есть, телячья колбаса с трюфелями. В общем, сама посмотри.
Тетя Маша любовно расставила на кухонном столе выпивку и закуску.
– Плохо мне сегодня, – скорбно сказала Дина и налила в чашки красное вино. – Без причины, понимаешь? Просто сил нет дальше жить.
– Без причины не бывает, – со знанием дела сказала тетя Маша, хлопнув одним глотком содержимое чашки. – Давай теперь из этой бутылки нальем, а то как-то не забирает. Причина есть. Может, отравилась, может, запор. Мне как-то сестра с Украины сало привезла. Мы сели, как сейчас с тобой. Горилка у ней еще была. А меня как схватит, не продохнуть… Вот как бывает.
– Ну, и что это было?
– А хрен его знает. Потом прошло.
– Как ты думаешь, тетя Маша, наша жизнь кем-то сверху расписана? Ну, когда нам родиться, замуж выйти, умереть?
– Ты про что?
– Скажу иначе. Ты веришь в то, что какой-то незнакомый человек может точно сказать, что с тобой было вчера и что будет завтра? Что случилось, скажем, тридцать лет тому назад? От чего умерла твоя бабушка, чем болела мама? Просто посторонний человек, который первый раз тебя видит?
– А-а… Ты про это. Зинке, снохе моей, одна цыганка сказала, что ей соседка на коврик землю могильную посыпает.
– Зачем?
– А хрен ее знает зачем.
– Но сноха жива после этого?
– Жива. А что ей сделается?
Когда Алена нашла Дину, дозвонившись ей на мобильник, у той, может, немного стало легче на душе, но разум явно помутился от большой народной мудрости тети Маши. Алена все поняла с полуслова и через двадцать минут уже звонила в дверь тети-Машиной квартиры. Дина послушно поднялась и пошла к выходу, а тетя Маша неодобрительно покачала головой: «Командирша выискалась».
– Что с тобой произошло? – с изумлением спросила Алена, когда они вошли в квартиру Дины. – Это из-за визита к гадалке? Что она с тобой сделала?
– Я скажу, Аленушка. Она вывернула меня наизнанку, а потом сделала фарш из того, что у меня внутри.
– Фу! Никогда не слышала большей гадости. Я позвоню профессору Таркову и Сергею. Если она тебе навредила, я на нее в суд подам.
– Ничего она не навредила. Она мне помогла. Помогла понять, что мы просто песчинки на ветру. Она, может, и преступница, но, понимаешь, она и есть черный бриллиант. Потому я и плачу. Скоро в этом доме будет наводнение.
ГЛАВА 17
Вовка-Кабанчик брел по Арбату, старательно глядя себе под ноги в грубых ботинках размера на три больше, чем нужно. Ничего, даже удобно, нигде не жмет, особенно после того, как он обмотал их скотчем. Когда-то, когда он был мальчиком, таким же, как все, и у него, как у всех, был дом, родители, школа, его учила приезжающая из деревни бабушка: «Ты, детка, завсегда под ножки смотри. И люди будут уважать за скромность, и сам найдешь то, что другие потеряют». И он действительно находил: то какие-то деньги, то забавные безделушки, то ручку, то фломастер. А однажды нашел золотое кольцо с хорошим камнем. Принес матери. Та сначала растерялась, испугалась, говорила, надо в милицию сдать, но за ночь передумала. Отнесла в ломбард, купила Вовке на рынке два килограмма клубники и много вкусной еды. И еще деньги остались. Вовка вспомнил мамино счастливое молодое лицо и улыбнулся. Глазам тут же стало горячо, он помотал головой, чтобы прогнать воспоминание.
Была бы сейчас жива бабушка, он бы спросил у нее, почему под его ногами больше не бывает никаких подарков? Или тем, кто все потерял, совсем ничего не положено? Разве только сигарета, недопитая бутылка пива, леденец на палочке в прозрачной бумажке… Одним словом, чупа-чупс. Вовка добрел до Никитских ворот, задумался, как рыцарь на перепутье. Взгляд вдруг наткнулся на две стройные ножки в сапогах на высокой шпильке. Он, не поднимая глаз, начал деликатно обходить симпатичное препятствие, но тут услышал: «Можно вас попросить? Да, я вас зову. На одну минуточку». Вовка недоверчиво взглянул на юное круглое личико с чистыми карими глазами и ямочками на щеках. Девушка улыбнулась ему.
– Понимаете, у меня что-то случилось с замком. Дверца не закрывается. Не хочу машину оставлять. Вы не могли бы купить мне в той палатке баночку кока-колы? – девушка протянула Вовке пятьдесят рублей.
– Я? – удивился Вовка и на всякий случай оглянулся.
– Ну, вы. Кто же еще, – рассмеялась девушка.
У Вовки даже сердце задрожало от ее смеха. «Прям Мальвина какая-то», – растроганно подумал он. Аккуратно взял бумажку, быстро, задыхаясь, дошел до палатки, вернулся, сияя поблекшими голубыми глазами, протянул девушке банку и сдачу. Она взяла кока-колу, а руку с деньгами мягко оттолкнула.
– Ну, что вы. Спасибо. Вы так выручили меня. Чуть не умерла от жажды. Меня Женя зовут, а вас?
– Вовка. Владимир.
– Очень приятно, Владимир.
Сверкнули ямочки, зубы, глаза. Мальвина села в маленькую, необычного ярко-голубого цвета машину и уехала. Вовка долго стоял на месте, вновь и вновь вспоминая все с самого начала. Вот он шел оттуда, здесь увидел ножки в сапогах, потом она ему сказала… Потом засмеялась, взяла баночку, дотронулась до его руки, в которой была сдача, улыбнулась, уехала… Он вспоминал это до тех пор, пока чувство потери не вытеснила позитивная, спасительная программа. Раз уж она тут ездит, и хочет пить, и замки у нее ломаются, он не будет далеко уходить. Не станет надолго отлучаться. Ему что. Ни детей по лавкам, ни лавки как таковой. Ни начальства над душой. И родина его не пошлет ни на трудовую вахту, ни в горячую точку, ни за этими, как их, туманами… Вовка и родина существуют параллельно, не пересекаясь. Не скажешь, что она его щедро поила березовым соком, но на всех, видимо, не напасешься. Да не больно ему и хотелось. Так что он подождет, он понадеется, он потусуется вокруг этой чудесной палатки с кока-колой. Вовка с прерывистым вздохом сунул двадцать рублей во внутренний карман своего пальто.
Ирине с утра казалось, что ей стал мал пиджак. Все причиняло ей дискомфорт. Неудобно стало сидеть на столь тщательно выбранном стуле, стол казался то слишком высоким, то слишком низким. Она позвонила по внутренней связи секретарше.
– Вера, кто у нас сегодня?
– Ну, кого вы сказали. Мамашка с Рублевки, у которой сынок, как она думает, все деньги увел со счета с помощью хакера. Две дамы насчет мужей. И мужчина один, пожилой. Нести фотографии?
– Да.
Но через несколько минут вместо Веры на пороге кабинета появились двое мужчин с очень серьезными лицами. Вера выглядывала из-за их спин и безмолвно открывала рот, что-то объясняя Ирине. Та поняла сразу. «Это те самые. Менты. Поняли?» Ирина кивнула Вере и встала.
– Я знаю, что вы меня ищете. Но я должна принять одного клиента. Вам придется подождать. У него серьезное дело. Извините, но это не обсуждается. Вера, пригласи Ковалева. Этих господ проведи в приемную.
Странно, но за все время ее практики таких неприятных визитов еще не было. Немудрено, что пиджак и стул возмутились и протестуют.
Когда за Славой и Сергеем закрылась дверь, в кабинет вошел седой человек с тяжелым, удрученным выражением лица. Редкий случай. Мужчинам легче напиться до чертиков или сунуть голову в петлю, чем обратиться за помощью к практикующему экстрасенсу. Интеллектуальный и половой снобизм, рожденный не столько конкретными знаниями, сколько ограниченным воображением. Этот человек пришел потому, что не может больше нести свое многолетнее отчаяние. Его пугает мысль, что он не сумеет встретить достойно смертный час. Он сел, растерянно посмотрел в глаза Ирине и смущенно улыбнулся.