Пока я боролся с искусством, Наташа прислала ещё одно сообщение:
"Ты видел?"
Не буду отвечать.
Тем более, я ничего не видел – это чистая правда. Я уже сутки сижу в номере и пью вино из долины Луары. Русский канал мне даже в голову не приходило включать – смотрю местный спортивный, где, к сожалению, не показывают ничего выдающегося, а новости читаю в Сети.
Что я должен был видеть?
Сейчас я не хочу об этом ни говорить, ни думать, ни писать.
Но если бы меня вынудили раскошелиться на «искреннее мнение», сказал бы следующее: то, что случилось с Лёней Яковлевым, я считаю трагедией.
На улице Сены стемнело, как и во всём прочем Париже. Двое очень молодых людей – девчонка не старше Янки! – смачно целовались посреди дороги, и все вежливо обтекали эту пару, как будто она была занята важным делом – ремонтировала, к примеру, асфальт.
И я сделал точно так же, потому что девчонка чем-то напомнила мне дочь.
Улица Сены – оправданное название, она ведёт – и довольно быстро приводит – к реке. Справа виден мягко подсвеченный Нотр-Дам. Сложно сказать, красиво это, или нет – когда вид настолько растиражирован, он не вызывает никаких откликов.
Было довольно холодно, и я пожалел о том, что вышел из гостиницы. Можно было сидеть дальше, запас вина и сыра позволил бы продержаться до утра. Мерзкая картина – в шкафу, а завтра – Ольга, и домой.
Мимо прошли два парня в узких брючках, ярких, как у женщин.
Сговорились!
Маша, моя бывшая жена говорила в таких случаях: "Одно к одному". Когда ты не хочешь о чем-то думать, вокруг тебя сгущаются знаки, совпадения, происходят встречи, которых не должно быть…
Но я равнодушен не только к Новому году, но и к мистике. Узкими брючками меня не проймёшь.
Туристы без устали фиксировали себя и мгновенье.
Наташа, третья или четвёртая жена Лёни Яковлева, не похожа ни на Катю, ни, тем более, на Веру, ни на промежуточных Оксан (на Оксан Яковлеву в какое-то время особенно везло). И между собой они все тоже похожи не были – кто-то однажды сказал, что у Лёни отсутствует любимый тип женщины. Вот у меня он был опредёленно – Алиса похожа на юную Машу больше чем родная Машкина сестра.
Лёнины жены были – воплощенное многообразие. Учительница Катя – пышная и смешливая, бело-розовый зефир. Милые оттопыренные ушки, старательно замаскированные прядками светлых волос. Женские журналы, вязаные тапочки, пирожки с кисляткой (так у неё назывался щавель), дочка Юлечка…
Доктор Вера была из другой галактики – неловкая, длинная, рот часто уезжал набок, и ещё она выпивала наравне с нами. Вера произвела на свет сына Стёпу, но запомнилась другим – тем, что вместе с нами смотрела все игры, и знала на память имена игроков высшей лиги. Когда женщина проявляет страсть к футболу, это кажется мне противоестественным. Сложно поверить в то, что футбол их на самом деле волнует. Маша, Янка, не говоря уже про мою мать и Алису, гордились тем, что ничего в нём не смыслят – футбол представлялся им такой же нелепой мужской привычкой, как посиделки в гараже. И это было правильно, нормально. А вот когда Вера вместе с нами орала перед телевизором, потрясая кулаками – вполне представительными, кстати – мне всегда становилось неловко. Она, кажется, в самом деле любила футбол, и разбиралась в нём – а это женщине сложно простить. Другое дело, когда фальшивая болельщица использует мужскую слабость для тайных целей – пытается расширить поле совместных интересов, всегда быть рядом. Но это не про Веру.
Оксан я помню хуже, они были застенчивы и предъявлялись товарищам редко. А про Наташу даже моя бывшая жена однажды сказала: «Миленькая». («Даже» – потому что с добрыми словами Маша всегда расставалась мучительно). Наташа была уютная и понятная, как город, который строили с мыслью о людях, которые будут здесь жить. Хорошая дочь, нежная мать (Лёня взял её с ребенком), прекрасная жена, отличный командный игрок.
Я перешёл через Сену. На правом берегу было тише – Париж успокаивался, как ребёнок, который целый день не мог уснуть, и вот теперь моргает, проваливаясь в сон, а все вокруг ходят на цыпочках:
– Тссс!
Совсем скоро сон маленького человека перестанет интересовать окружающих, а тех, кому он навсегда останется важен, выросший ребенок позабудет сам. Это произойдёт стремительно. Но пока – тссс!
Париж моргал окнами, хлопал дверьми, звенел ключами. То здесь, то там открывали бутылки с вином и шампанским, срывали бумагу с подарков, выкладывали на блюда сыр и пирожные.
Для той давней новогодней вечеринки в Доме печати тоже закупали пирожные и сыр. Стандартные наборы с бисквитной фабрики («ненавижу масляный крем», ворчал кто-то из коллег, скорее всего – Малафеева), сыр сорта «какойужбыл», а еще – колбаса, от которой пахло чесноком сильнее, чем от самого чеснока. Женщины принесли из дома салаты, ревниво заглядывали в чужие миски-ёмкости. «Оливье», «шуба» и «мимоза» кружились в вечном танце. Чья-то тёща самоотверженно напекла пирогов – довольно вкусных. Чей-то муж пожарил шашлыки. Польское шампанское – колючее, как дедушкин шарф в раннем детстве, когда мама заставляет «утеплиться» после болезни. Водка, все надеялись, не паленая – большего от неё не требовалось.
Все пришли с мужьями-жёнами, если те были в наличии, а Вадим из отдела культуры привел молодую любовницу – надменную, очень красивую. Я, впрочем, к таким равнодушен – все эти прямые носы, большие глаза, аккуратно вырисованные боженькиной рукой губы… Мне нравятся другие, смешные, полудетские лица, – такие девушки-мартышки, которых и в пятьдесят не приложишь тяжёлым словом «женщина».
Сразу три редакции отмечали праздник вместе – такое было в первый, и, как вскоре выяснилось, в последний раз. Мы с Лёней Яковлевым представляли каждый свою газету – и он, и я были спортивными обозревателями. И ему, и мне актив газеты – неугомонные затейники, ответственные за коллективный досуг – поручили подготовить «небольшой номер художественной самодеятельности». Песня, стихи, танец, сценка.
Что репетировали в Лёниной газете, я не знал, а мы договорились выступать вместе с Ниной Малафеевой. Она пришла к нам в прошлом году – видная девица с круглой попкой и очень интересной закадровой жизнью, Нина всегда находилась настолько «не здесь и не сейчас», что её хотелось взять за плечи и потрясти – чтобы вернулась в реальность. Разумеется, потрясти её хотелось не только поэтому, но я сдерживался – прежде всего, потому что не имел шансов. Нину на тот момент интересовали, в основном, депутаты местной думы – кто-то из них был её (а не только народный) избранник, тогда как остальные составляли волнующий сопричастностью фон. В спорте Малафеева не разбиралась абсолютно, трудилась в отделе информации. И, как все мы, в порядке очереди, дежурила в типографии «свежей головой». Одно её дежурство запомнилось мне на долгие годы – вышедший пятничный номер, украшенный в кои-то веки спортивной передовицей, открылся словами:
«Я смотрел на ярко-красный ковёр футбольного поля, и не верил своим глазам…»
Под статьей была моя фамилия.
Я чуть не убил Малафееву, несмотря на её круглую попку (точнее, стараясь на нее не смотреть). Ну что за дура! Хотя бы цвет запомнить можно?
– А что? – пожала плечиками Нина. – Вполне логично! Поле – красное, вот ты и не веришь своим глазам. Я б тоже не поверила.
– Так дальше-то ты почему не прочитала? Там сказано: «не верил своим глазам, потому что ковер этот расстилался не в Лондоне, а в Нижнем Тагиле!»
– Да ладно, не убивайся, – снизошла Малафеева. – Твои заметки все равно никто не читает.
Она упорно называла все материалы «заметками». Хорошо, что не записками!
И вот с этой Ниной мы должны были предстать перед тремя трудовыми коллективами с номером художественной самодеятельности.
– Лучше б я на салат согласилась, – бурчала Нина. – Что мы с тобой будем, фокусы показывать?
В конце концов, решили спеть. Переиначили песню о бригантине, которая подымает паруса – окунули романтическое судно в газетные реалии. Вышло довольно складно, и на репетиции мы звучали прилично – но когда начался концерт, в редакцию явился Нинкин народный избранник, и она отказалась выступать наотрез.
Я пел один, как идиот, под гитару Вадима из отдела культуры. Громче всех мне хлопал депутат, пока предательница Малафеева торопливо набиралась шампанским.
Салаты увядали на глазах.
Бухгалтерия исполнила частушки (к сожалению, не матерные), главный редактор с ответсеком читали бесконечные стихи собственного сочинения, кто-то из молодежи показывал нижний брейк и страшно бился животом об пол.
Последний «номер» был от Лёниной газеты, и я малодушно рассчитывал на то, что друг мой тоже опозорится. Когда ты один – всегда невыносимо, но если вас таких двое – можно жить дальше.
Это была сценка на злобу дня. Барышня и хулиган, бандит и проститутка.
Бандита играл наш охранник Олег, а проститутку – Лёня Яковлев.
Я не помню, в чем был пафос сценки, но никогда не забуду Лёню, выпорхнувшего из-за «кулис» в платье и туфлях на высоких каблуках.
Лёня, повторюсь, был мой старый друг и однокурсник, десантник и вратарь, муж и отец. Даже у меня – при том, что вся моя жизнь происходила вокруг да около футбола («тебя ничего кроме этого не интересует», справедливо заметила Маша незадолго до развода) – никогда не было столько красивых фотографий на поле. Такие мужественные позы. Такой брутальный вид.
А тут – платье. Намазанные блестящей помадой губы. Светлый парик. И, самое ужасное, ноги. Стройные ноги, каких не может быть у футболиста, в чёрных кружевных чулках.
Все мы – три редакции с мужьями и женами, плюс красивая любовница Вадима и Нинкин депутат, все мы замерли, глядя на этого неузнаваемого, страшного Лёню, а он всё тянул, улыбаясь, свои блестящие губы и произносил – по роли – какие-то слова.
Первым опомнился депутат – сказался опыт вращения во властных структурах:
– Какой артистизм! Браво!
– Браво! – послушно зашумел весь «зал».