Лёня раскланивался, делал что-то похожее на реверанс.
Его жена Наташа аплодировала так страстно, как будто хотела насмерть оглушить окружающих.
Потом все очень быстро напились и танцевали под Анжелику Варум:
– Ля-ля-фа, эти ноты! Ля-ля-фа, одиноки!
Лёня скакал вместе со всеми, на губах у него осталось ещё немного помады, и Наташа заботливо стирала её пальцем.
Но это всё ещё был наш обычный Яковлев – с его нормальными странностями и вечно недовольным лицом.
Как будто судья назначил дополнительное время.
Почти десять лет.
Париж утих, навстречу мне попадались теперь уже совсем редкие компании. Дул холодный ветер, было неуютно.
Я повернул назад. У реки ветер совсем разгулялся, и я пожалел, что оставил в номере шапку.
На правой стороне моста стоял элегантный клошар в шляпе и галстуке. Он просил подаяния с таким важным видом, что мне стало смешно, и в благодарность за это чувство я бросил перед ним монету – как будто мы разыгрывали ворота. Клошар с достоинством кивнул и поздравил меня с Новым годом. В изысканных, как я понял, выражениях.
Улица Сены почти опустела – ветер раздул всех по домам и отелям.
Я обрадовался при виде неоновой вывески моей гостиницы. Окно на четвёртом этаже, где длинный балкон с чугунной решеткой, светится ничуть не хуже, чем у парижан с их пирожными, сырами и шампанским. Приму горячий душ, открою новую бутылку вина – и нырну в ноутбук-аквариум. Или посмотрю спортивный канал – какую-нибудь лыжную гонку. За неимением футбола сойдёт.
Футбол, футбол, футбол…
Когда мы переехали в новый дом на Посадской, это был край города – у болота рядом с моей школой жили ондатры. Все наши соседи катались, или, точнее сказать, ходили на лыжах – никто не носил их сложенными под мышкой, а сразу от подъезда, отталкивались – и шли. Алиса веселилась, когда я ей об этом рассказывал.
– Старикан! – хохотала она.
Отец выписывал «Советский спорт», и все в моей жизни крутилось вокруг этой газеты. Подшивки десятилетиями лежали на даче: желтая пыльная макулатура, которую я долго не решался выбросить – в конце концов, это сделала Маша. А ещё был еженедельник «Футбол-хоккей», на который можно было подписаться только через обком партии – в розницу в нашем киоске выбрасывали несколько экземпляров при общем тираже в миллион! Очередь завивалась крупными кольцами, как хвостик Янкиной косы, потом её кто-то выравнивал, но она снова завивалась – хотя все знали, что еженедельник достанется только первым пяти счастливчикам, ночевавшим у киоска. Но люди упрямо продолжали эту безнадежную рыбалку, караулили счастливый шанс. Я всегда стоял в той очереди, вначале с отцом, потом – один. Лишь однажды повезло – кто-то вовремя отошёл, и киоскерша равнодушно сунула мне в руки заветный выпуск.
У Яковлева, думаю, всё было примерно так же – он бредил футболом с детства. Посредственности, мечтавшие о славе… Я сопротивлялся дольше Лёни – да я и сейчас играю, и не только в футбол. Зимой у меня – хоккей на валенках. Гардеробщица из оперного театра, принимавшая у нас с Янкой верхнюю одежду, однажды ехидно поинтересовалась:
– Вы что же, сегодня без клюшки?
Вспомнила, что несколько лет подряд я приходил на балет перед тренировкой. И, действительно, сдавал клюшку в гардероб.
А Лёня играть перестал. Вообще.
В сентябре прошлого года я позвонил ему по делу – бывает, когда рядом сидит кто-то важный для тебя, и ты звонишь по его просьбе, надуваясь от счастья, что можешь так легко и запросто решить чужую проблему. Кажется, речь шла о каких-то билетах.
– Лёня, здоро́во! – сказал я в трубку.
Мы целое лето не виделись – Янка готовилась к отъезду в Штаты, мы с Машей – к разводу.
Он ответил:
– Не Лёня, а Лена.
Я мог подумать, что ошибся номером, но ведь у всех нас мобильники – и номеров мы не помним в принципе. И на экране телефона светилась фотография Яковлева – в тельняшке, с мрачным прищуром.
Я мог подумать, что трубку схватила какая-то Лена – в конце концов, вокруг него всегда вились и трепетали женщины – но я хорошо знал его голос, это был прежний, брюзжащий баритон.
Я мог подумать, что это шутка – в общем, я так и подумал. Мы все порой по-дурацки шутим.
– Лёня, – повторил я ещё раз, потому что человек рядом со мной волновался о каких-то билетах, и это было очень важно.
– Лена! – раздражённо сказал Яковлев. И бросил трубку.
Для первого в году вечера в гостиничном холле было уж слишком людно. Кто-то громко хохотал – и я невольно вспомнил слова бывшей жены: «Всем хороша, пока не засмеётся». Это она про Наташу Яковлеву – у той, действительно, был резкий, неприятный смех.
С мягкого диванчика ко мне метнулась женщина – в летах, под градусом, блондинка.
– Ты почему на звонки не отвечаешь? – она напустилась на меня с такой яростью, что я не сразу узнал Ольгу Х. в её реальной версии.
– Телефон оставил в номере. Уже все позвонили, кто хотел. А мы же завтра с тобой?..
– Какое завтра! – Ольга говорила так громко, что на нас смотрели все, кто был в холле. – Я не усну до завтра, мы прямо сейчас должны с тобой об этом поговорить. Выложили, блин, в сеть подарочек, как раз к новому году. Ты видел?..
Она так выделила голосом последнее слово, что я увидел его набранным жирным шрифтом.
Ольга вернулась к диванчику, где лежала, раскрыв пасть, зелёная сумка, и вытащила из неё планшетник.
– Пойдём наверх? – предложил я.
Не хотелось смотреть этот «подарочек» здесь, в холле гостиницы, где уже никто теперь не смеялся, а все глазели на взбудораженную, румяную Ольгу, вцепившуюся в планшетник обеими руками. – Рум фо-ту-файв, сильвупле.
Портье выдал мне ключ с тяжелым металлическим брелоком – в карманах такой не потаскаешь.
В лифте Ольга прижалась ко мне, от неё непротивно, но явственно пахло потом. Годы заметно отредактировали её внешность, и я с трудом узнавал в потёртой, как старый ковер, дамочке одну из самых красивых девочек нашего курса. Теперь эта девочка показывалась редко – только если Ольга улыбалась. Но сейчас она почти плакала, и я машинально гладил её по голове – как специально разработанный для этой цели робот.
– А с кем дети? – вспомнил я, когда мы доехали, наконец, до моего этажа. У Ольги было двое совсем ещё маленьких сыновей и взрослая дочка, та самая, которая эмигрировала в утробе, на четвёртом курсе.
– Сестра с мужем приехали, – махнула рукой Ольга. – У нас же проходной двор, всё время кто-нибудь живёт. Маринка справится, да и мама вот-вот прилетит.
Я открыл дверь в номер. На столе возмущенно посверкивал телефон – одиннадцать пропущенных! Три от Ольги, два от Маши, шесть от Наташи Яковлевой. Ноут лучше не открывать – там, наверняка, роятся неотвеченные письма. Бьются, как голодные рыбы в аквариуме.
Ольга скинула туфли, влезла с ногами на кровать. Я не потрудился застелить постель, но мою гостью это не смутило. Она хлопнула рядом с собой, как будто обращаясь к собаке:
– Садись!
(«Хорошо, что не «ложись», – малодушно подумал я. В самом крайнем случае я бы, пожалуй, справился, хотя реальная Ольга Х. казалась мне и вполовину не такой привлекательной, как далёкая Алиса в купальнике).
Впрочем, Ольга, похоже, ни о чём таком не думала – и в лифте прижалась ко мне всего лишь как к давнему другу. Я сел рядом, она тряхнула волосами, брякнула браслетами – и включила, наконец, свой планшетник. Ток-шоу было записано в начале декабря, но в сеть его выложили только вчера.
Студия, оформленная в синих тонах. Зрители, перед которыми сидит, красиво сложив ногу на ногу, Лёня Яковлев. На нём платье и парик, длинные губы растянуты в жалкой улыбке. Или нет – не жалкой! Привычное недовольное выражение лица исчезло, Лёня сиял и переливался, как новогодняя ёлка у Нотр-Дам.
– Как мне вас называть? – спросил ведущий. Он держал микрофон, как ребенок – мороженое.
– Лена, – сказал бывший голкипер. – Я ещё не получила документы, но на Лёню уже не отзываюсь.
Ольга ткнула меня в бок, будто бы нас кто-то подслушивал – и вслух говорить было опасно.
В студии выступали психологи, психиатры, юристы и возмущенные дядьки, все как один похожие на Нинкиного давным-давно позабытого депутата. Дядьки заявляли, что если человек родился с яйцами, то он должен с этими яйцами жить и умереть. Юристы и сердобольные женщины призывали их к терпимости и ссылались на европейский опыт. Лёня закатывал глаза и рассматривал свои накрашенные ногти так, будто хотел набраться у них мудрости. В студию, под аплодисменты, по очереди входили наши бывшие и действующие коллеги – ответсек, Светлана Михайловна из отдела культуры, и – вот сюрприз! – оплывшая, как свеча, Нинка Малафеева в блестящей кофточке. Малафеева бросилась Лёне на грудь, и он бережно обнял её своими большими руками.
– Как грабли! – причитала Ольга Х.
Коллеги рассказывали телезрителям всей страны о том, что Леонид Яковлев был прекрасным журналистом, отличным спортсменом и другом. Видеоряд поспешно предъявлял доказательства – вот Лёня стоит на воротах, вот Лёня с блокнотом поспешно идет по перрону, провожая кого-то на соревнования, а вот он в тельняшке обнимается с армейским другом, лицо которого деликатно скрыто серыми квадратиками.
– Мы понятия не имели, – говорила Светлана Михайловна, а ответсек добавлял:
– Но он сам ушёл, по своему желанию. Никто не увольнял…
Я знал, что Лёня работал в газете до зимы, а потом начал, как выражались родители, «чудить». К тому времени он уже год как принимал женские гормоны.
Родителей тоже зачем-то позвали в студию – пришел растерянный отец, простой работяга, который никогда не сможет понять и поднять эту беду.
– Лучше бы он умер, – честно сказал отец. Он тоже разглядывал свои руки.
И Лёня, не сводя взгляда с ногтей, говорил, что всё равно сделает себе операцию – она называется двусторонняя орхиэктомия – потому что он только теперь чувствует себя счастливым, когда ему не нужно ничего скрывать. Потому что с детства ему приходилось доказывать всем, что он настоящий мужчина – а он всегда был женщиной. Потому что есть хромосома игрек и хромосома икс, и виноваты во всем родители, которые передали ему неправильный набор этих самых хромосом. Десант, футбол, женитьба, дети, – только для того, чтобы убедить себя и окружающих в том, что никогда не существовало.